Эта женщина была гнусна, и он ее хотел. Тоже всей глубиной души. Своей детской души. Ему было просто необходимо, заключить ее в свои объятья, чтобы самому пасть в ее объятия и скользнуть в бездонный колодец наслаждения. Они называют это наслаждением, но это другое — это тает сердце, тает, разлетается на куски, это как слезы. Сердце льется, как слезы, изливается до бесконечности, навсегда. Она была гнусна. Ее помыслы сводились к тому, чтобы жрать и пить и чтобы накопить деньжат на безбедную старость. У нее были мерзкие зубы, которые она, когда была работницей, ни разу не чистила. Сейчас, буржуазнее всех буржуазок, она хотела лишь одного — напиться до бесчувствия, а там хоть трава не расти; он знал народ, знал его слабое место.

— Жиль, вот ты где!

Жиль очень удивился, что к нему обращаются "Жиль"; он не мог припомнить, чтоб кто-то из оставшихся в живых имел на это право. Он обернулся и увидел парня, с которым познакомился во время своего недолгого пребывания в прифронтовом госпитале. Это был алжирский еврей, коротконогий, крепкого сложения, с могучей шеей, белыми зубами и очень синими глазами на очень загорелом лице.

— Вот как, ты значит, теперь в бронеавтомобильных частях, — проговорил Жиль с некоторой прохладцей.

— Этих стодвадцаток, старина, я так нахлебался! И досталось же нам в последнее время!

Они болтали, перескакивая с пятого на десятое. Жиль был рад встретить товарища; он со снисходительностью относился к этому Бенедикту, который так нравился женщинам.

— Давай вместе поужинаем, — предложил Жиль...

— Нет, старина, я обещал придти ужинать к матери. Если хочешь, встретимся после ужина..

— Да нет, поужинай со мной.

Бенедикт пошел позвонить по телефону. Еще утром оба они пребывали в аду, что раскинулся в ста километрах от Парижа, а уже вечером он опять приобрел свои прежние буржуазные привычки. Война не накладывала на людей своего отпечатка.

Устроились за столиком в коридоре. Жилю подумалось, что вдвоем они неплохо смотрятся. У Бенедикта тоже было несколько наград. Готовый при случае проявить храбрость, он не любил войны. Как все евреи, к идее войны он испытывал еще большее отвращение, чем к войне реальной. У него было искромсано бедро. Тем временем Жиль мгновенно перешел от обычной своей аскетичной суровости к простоватому и суетному выставлению напоказ собственной персоны. Молодой, удостоенный боевых отличий военный, сейчас он с удовольствием принимал плату за свои подвиги, которые однако, надо сказать, он совершал безвозмездно, — устремленные на него любопытные взоры штафирок и женщин. И завидовал сшитому из тонкого шевиота мундиру Бенедикта. А тот, в свою очередь, ему говорил:

— Да ты, я смотрю, молодчина: соорудил себе недурной костюмчик элегантного "солдатика из окопов".

Жиль расплылся в блаженной улыбке.

Выпили еще по коктейлю. У Жиля это был уже четвертый бокал. За два последних года он привык к спиртному, но все же здорово захмелел. Женщины вокруг них, явно другого разряда, чем сидевшие в баре, были заняты беседой со своими любовниками да и не были слишком красивы. Но вот за соседний столик сели еще две женщины — одни, без кавалеров, не потаскухи. Кто же они такие? Одна из них была намного красивее, чем другая, и она. сразу положила на Бенедикта глаз. В этом не приходилось сомневаться; такое бывало не раз в том маленьком городке, где Жиль с Бенедиктом резвились за стенами госпиталя. Рослая девица с пышными телесами. Она сильно загорела на солнце, впрочем, ее спутница тоже. Та была не так молода и поменьше ростом. Должно быть, красотки приехали с юга. Та, что постарше, держалась с большим апломбом, чем молодая, и вид у нее был пронырливый и порочный. Жиль на всякий случай стал посматривать и на нее, но любовался он красивой толстухой. Он не претендовал на нее, поскольку она по праву должна была принадлежать его товарищу. Дамочки тоже были навеселе и откровенно глазели на них. Разговор завязал Жиль, потому что он был более пьян, сильнее, чем Бенедикт, ошалел от этого вечера, и был готов таскать для товарища каштаны из огня.

— Чем вы заняты сегодня вечером?

Спросил — и тут же подумал, что придется платить за коктейли, за ужин, за весь этот вечер. Родители у Бенедикта были богаты, но это еще не повод швыряться деньгами. А! В конце концов все образуется. И потом, если ему это не нравится, пусть сам ему скажет. Сквозь винные пары Жиль отметил, что предрассудки готовы взять над ним верх. Война не разорвала прежних пут; его эгоизм, вожделение, алчность могут в любую минуту от­ступить, стоит ему только подумать, что скажут о нем другие.

Вопрос заставил обеих женщин рассмеяться, и причина этого смеха стала понятна, когда последовал их ответ:

— Мы идем во Французский театр на "Повышение" Бернстейна.

— Кроме шуток! На эту мерзость? — воскликнул Бенедикт.

— Спектакль обещает быть забавным, — ответила красивая толстуха. — Возьмем их с собой? — спросила она свою приятельницу. — У нас есть ложа.

— Конечно, возьмем, — сказала приятельница; у нее был легкий акцент, похожий на английский, и держалась она более отчужденно.

У Жиля мелькнула мысль, что женщины могут иметь отношение к театру.

— Я ни за что на свете не пойду смотреть эту мерзость! — снова вскричал Бенедикт. — Но в конце концов, если у вас есть ложа, дело можно устроить...

Красивая толстуха перехватила взгляд его синих глаз и расхохоталась. Все много пили и много болтали, не забывая при этом про еду. Мужчины не слишком интересовались знать, кто эти женщины, и беззаботность была взаимной.

Пришла пора расставаться.

— Сейчас около десяти. Нужно посмотреть хотя бы один акт этой...

— ...мерзости.

Жиль по-дурацки приготовился платить. Бенедикт, должно быть, вспомнил, как Жиль в госпитале признавался ему в безденежье, а возможно у него вообще была такая метода: в тот самый миг, когда старшая из женщин положила на тарелку, на которой ей принесли счет, банкноту, Бенедикт проворно протянул к их столу два пальца и переложил банкноту на другую тарелку, где лежал их с Жилем счет. Женщина усмехнулась и положила на свою тарелку еще одну банкноту.

— Хотелось бы знать, останется ли эта, - проговорила она.

Жиль был возмущен и поражен.

Отсмеявшись, отправились в театр.

В такси Бенедикт и красивая толстуха сразу же начали взасос целоваться. Вторая не очень нравилась Жилю, который решил, что и