– И правильно сделал. В трагедиях других людей всегда есть что-то бесконечно жалкое.

– Меня волнует лишь сама Сибил. Какое мне дело до ее происхождения. От изящной головки до маленьких ножек она неоспоримо и абсолютно божественна. Каждый вечер я хожу смотреть на ее игру, и с каждым разом она все восхитительней.

– Вот, оказывается, почему ты теперь со мной не ужинаешь. Я догадывался, что у тебя закрутился какой-то любопытный романчик. Выходит, действительно закрутился. Но не совсем такой, как я ожидал.

– Мой дорогой Гарри, мы каждый день вместе обедаем или ужинаем и несколько раз ходили в Оперу, – ответил Дориан, широко открыв от удивления свои голубые глаза.

– Но ты всегда приходишь ужасно поздно.

– Да, но я не могу не посмотреть, как Сибил играет! – воскликнул Дориан. – Хотя бы одно действие! Мне все время ее не хватает. А когда я думаю об удивительной душе, которая скрыта в этом маленьком белоснежном теле, меня наполняет благоговение.

– Но сегодня вечером ты же сможешь со мной поужинать, Дориан?

Дориан покачал головой:

– Сегодня она Имогена. А завтра Джульетта.

– Когда же она Сибил Вейн?

– Никогда.

– Поздравляю!

– Ты просто ужасен! Она вся – средоточие знаменитых героинь мировой классики. Она больше, чем просто человек. Ты смеешься, но, говорю тебе, она гениальна. Я люблю ее и должен добиться ее любви. Ты, который знает все тайны жизни, научи меня, как очаровать Сибил Вейн, как сделать, чтобы она влюбилась в меня. Я хочу, чтобы ко мне ревновал Ромео. Хочу, чтобы мертвые любовники всего мира услышали наш смех и впали в тоску. Хочу, чтобы дыхание нашей страсти вселило сознание в их прах и пробудило их пепел к страданию. Боже мой, Гарри! Я боготворю ее!

Говоря это, Дориан метался по комнате, и на его щеках вспыхивали красные пятна. Он был крайне возбужден.

Лорд Генри наблюдал за ним с чувством скрытого удовольствия. Как непохож был теперь Дориан на того застенчивого, испуганного мальчика, с которым он познакомился в мастерской у Бэзила Холлуорда. Все его существо расцвело, подобно бутону, раскрывшему пламенно-красные лепестки. Душа выбралась из своего тайника, и Желание поспешило ей навстречу.

– И что ты собираешься делать? – наконец спросил лорд Генри.

– Я собираюсь пригласить тебя и Бэзила в театр, чтобы вы посмотрели на ее игру. О результате я нисколько не беспокоюсь. Вы наверняка признаете ее гениальность. Потом надо вырвать ее из лап еврея. У нее с ним контракт на три года – точнее, на два года и восемь месяцев с сегодняшнего дня. Конечно, мне придется что-то ему заплатить. Когда все будет сделано, я устрою ее как подобает, в каком-нибудь театре Вест-Энда. Она сведет с ума весь мир, как свела меня.

– Это невозможно, мой дорогой мальчик!

– Нет, возможно! Она не только владеет искусством, обладая непревзойденным художественным чувством, но и имеет характер. А ты часто говорил мне, что не принципы, а личности с характером движут веком.

– Что ж, когда мы пойдем?

– Постой-ка, сегодня вторник. Давай назначим на завтра. Завтра она играет Джульетту.

– Хорошо. В восемь часов в «Бристоле». Я приведу с собой Бэзила.

– Пожалуйста, Гарри, не в восемь! В половине седьмого. Мы должны там быть до того, как поднимут занавес. Вы должны увидеть ее в первом акте, когда она встречается с Ромео.

– В половине седьмого! Что это за время? Все равно что пить чай с мясной закуской или читать английский роман. Только в семь. Ни один уважающий себя джентльмен не ужинает до семи. Ты собираешься встречаться с Бэзилом до театра? Или мне следует ему написать?

– Милый Бэзил! Я не виделся с ним неделю. Просто чудовищно с моей стороны, ведь он прислал мне мой портрет в совершенно восхитительной раме, которую сам сделал, и, хотя я немного ревную к картине, где я на целый месяц моложе, должен признать, я от нее в восторге. Наверное, будет лучше, если ты ему напишешь. Не хочу встречаться с ним наедине. Он говорит вещи, которые мне неприятно слушать. Дает добрые советы.

Лорд Генри улыбнулся:

– Люди любят давать другим то, что необходимо им самим. Я бы назвал это наивысшей щедростью.

– О, Бэзил – прекрасный человек, но, по-моему, немного филистер. Я это понял, когда познакомился с тобой, Гарри.

– Мой дорогой мальчик, Бэзил вкладывает в свою работу все, что есть в нем прекрасного. В результате для жизни у него не остается ничего, кроме предрассудков, принципов и здравого смысла. Из тех художников, которых мне довелось знать, самыми приятными оказывались те, кто как художники никуда не годились. Хорошие художники просто живут в своих творениях, а следовательно, сами по себе совершенно неинтересны. Великий поэт, по-настоящему великий поэт – самое непоэтическое создание на свете. Зато поэты средней руки абсолютно восхитительны. Чем плачевнее рифмы, тем оригинальнее внешность. Сам факт опубликования сборника второсортных сонетов делает человека совершенно неотразимым. Такой поэт собственной жизнью воплощает поэзию, которую не в силах создать. Но есть и другие. Эти, наоборот, пишут стихи, которые не осмеливаются воплотить в жизнь.

– Так ли это на самом деле, Генри? – сказал Дориан Грей, надушив свой платок из большого флакона с позолоченной пробкой, стоявшего на столе. – Но раз ты говоришь, то, вероятно, так. Однако мне пора. Меня ждет Имогена. Не забудь про завтра. До свидания!

Как только юноша вышел, тяжелые веки лорда Генри опустились, и он задумался. Нет сомнения, что к очень немногим людям он относился с таким же жгучим интересом, как к этому мальчику, и все же столь безумное обожание Дорианом другого человека не вызывало в нем ни капли раздражения или ревности. Ему было даже приятно. Юноша становился еще более интересным предметом изучения. Лорд Генри всегда увлекался методами естественных наук, но обычные объекты исследований казались ему банальными и несущественными. Поэтому, закончив препарировать других, он перешел к препарированию самого себя. Человеческая жизнь – вот что представлялось ему единственным объектом, достойным внимания. Все остальное, по сравнению с ней, не имело никакой ценности. Верно и то, что, наблюдая жизнь, в удивительном котле которой перемешаны страдание и наслаждение, невозможно ни скрыть лицо за прозрачной маской, ни уберечь свой разум от паров серы, затуманивающих воображение чудовищными фантазиями и ужасными мечтами. Там варятся такие хитрые яды, что для определения их свойств нужно сначала испытать их на себе. Некоторыми странными болезнями приходится переболеть, лишь тогда ты понимаешь их природу. Но зато какая тебя ожидает награда! Каким удивительным становится мир! Проследить невероятную и суровую логику страсти и окрашенную чувством жизнь интеллекта – увидеть, где они встречаются, а где расходятся, в какой момент они созвучны, а когда между ними наступает разлад, – не в этом ли величайшая радость! И разве важно, какова цена? За такие ощущения можно отдать что угодно.

Лорд Генри понимал – и от этой мысли его агатовые глаза заблестели от удовольствия, – что именно его слова, мелодичные, произнесенные певучим голосом, обратили душу Дориана к этой белоснежной девушке и заставили склониться перед нею. Юноша был во многом его творением. Он помог ему повзрослеть раньше времени. Это кое-что да значило. Обыкновенно люди ждут, когда жизнь сама откроет им свои секреты, но немногие избранные познаю́т тайны жизни еще до того, как покров с них снят. Иногда такое происходит под воздействием искусства, главным образом литературы, имеющей дело непосредственно со страстями и разумом. Но случается, вместо искусства появляется неординарная личность и исполняет его роль, по сути, сама превращаясь в произведение искусства, ибо жизнь тоже имеет свои изысканные шедевры, как поэзия, скульптура или живопись.

Да, юноша повзрослел раньше времени. Он собирает урожай, когда на дворе еще весна. В нем бьются страсть и жизнелюбие юности, но он уже начинает разбираться в самом себе. Какое удовольствие за ним наблюдать! Это создание с прекрасным лицом и прекрасной душой изумляет. Неважно, как все закончится или, вернее, как всему суждено закончиться. Мальчик подобен одному из великолепных персонажей живой картины или пьесы, чьи радости нас не трогают, но чьи горести бередят