– Эта пьеса нам бы вполне подошла, Гарри. Давали «Ромео и Джульетту». Должен признать, мне было досадно, что придется смотреть Шекспира в столь жалкой дыре. Но в каком-то смысле даже интересно. В любом случае я решил дождаться первого действия. Оркестр играл отвратительно, вторя звукам, извлекаемым молодым иудеем из расстроенного рояля. Я чуть было не сбежал, но наконец занавес поднялся и начался спектакль. Пожилой тучный господин с подведенными жженой пробкой бровями и с хриплым трагическим голосом, своей комплекцией напоминавший пивную бочку, изображал Ромео. Меркуцио был немногим лучше. Его играл клоун, который вставлял в пьесу собственные шуточки и был на дружеской ноге с той частью публики, что занимала места за креслами. Оба они имели гротескный вид, как, впрочем, и декорации, какие обычно украшают деревенский балаган. Но Джульетта! Гарри, представь себе девушку, которой едва ли исполнилось семнадцать, миниатюрное, нежное, как цветок, лицо, греческую головку с заплетенными в косу вьющимися темно-каштановыми волосами, глаза цвета фиалок, в которых живет глубочайшее чувство, и губы, подобные лепесткам роз. Я в жизни не видел никого прекраснее! Ты как-то раз сказал мне, что чрезмерные восторги тебя не трогают, но что красота, одна лишь красота может наполнить твои глаза слезами. Поверь мне, Гарри, я с трудом смотрел на нее из-за слез, затуманивших мой взор. А голос! Я никогда не слышал ничего подобного! Поначалу он звучал очень тихо, и его глубокие, нежные ноты одна за другой вливались в мое сознание. Потом она запела чуть громче, как будто заиграла флейта или далекий гобой. А в сцене в саду в голосе уже трепетал тот восторг, который в предрассветный час наполняет пение соловья. Позднее были моменты, когда в нем вскипала неистовая страсть виоль д’амур[28]. Ты же знаешь, как может потрясти голос. Ваши два голоса – твой и Сибил Вейн – я не забуду никогда. Они слышатся мне, если я закрываю глаза, и каждый говорит что-то свое. Но я не знаю, за которым из них идти. Почему мне не следует ее любить? Гарри, я люблю ее! Она для меня все. Каждый вечер я хожу смотреть на ее игру. То она Розалинда, то Имогена[29]. Я видел, как она умирает во мраке итальянского склепа, как пьет яд из уст возлюбленного. Смотрел, как она бродит по Арденскому лесу, переодевшись хорошеньким мальчиком в чулках-шоссах, дублете[30] и изящной шапочке. Она впадала в безумие, представала перед преступным королем, предлагала ему носить цветок руты и отведать горькие травы. Она была невинной жертвой, и черные руки ревности стискивали ее тонкое, как тростник, горло[31]. Я видел ее в разные эпохи и в разных костюмах. Обычные женщины не дают пищу воображению. Они ограничены своим веком и не подвержены волшебным превращениям. Их мысли известны нам так же хорошо, как их шляпки. Зачем искать таких женщин? Ни в одной из них не скрывается тайны. По утрам они катаются в парке, днем судачат за чашкой чая. У них всегда наготове дежурная улыбка и светские манеры. Они банальны. Иное дело – актриса! Она совершенно не такая! Гарри, почему ты мне никогда не говорил, что только актриса достойна любви?
– Потому что я любил слишком многих актрис, Дориан.
– Ах да, ужасных женщин с крашеными волосами и размалеванными лицами.
– Не надо так уж презирать крашеные волосы и размалеванные лица. Иногда в них находишь своеобразное очарование, – произнес лорд Генри.
– Зря я, наверное, рассказал тебе о Сибил Вейн.
– Ты не смог бы удержаться, Дориан. Ты всю жизнь будешь рассказывать мне о том, что с тобой происходит.
– Да, Гарри, пожалуй, ты прав. Мне не удержаться. Ты на меня странно влияешь. Если бы я когда-нибудь совершил преступление, то пришел бы к тебе и признался. И ты бы меня понял.
– Такие люди, как ты, – своенравные солнечные лучики жизни – не совершают преступлений, Дориан. Но все равно благодарю за комплимент. А теперь расскажи-ка – будь хорошим мальчиком, дай мне спички; спасибо, – каковы твои отношения с Сибил Вейн в реальной жизни.
Дориан вскочил, покраснев, и глаза его загорелись.
– Гарри, Сибил Вейн для меня священна!
– Только на священные вещи и стоит посягать, Дориан, – сказал лорд Генри с оттенком неожиданного пафоса в голосе. – Но тебе нечего волноваться. Полагаю, рано или поздно она будет твоей. Когда человек влюблен, он начинает с того, что обманывает себя, но неизменно заканчивает обманом других. Мир называет это любовным романом. Но, надеюсь, ты с ней, по крайней мере, познакомился?
– Конечно, познакомился. В первый же вечер тот кошмарный старый еврей пришел после спектакля ко мне в ложу, предложил проводить меня за кулисы и представить ей. Я разозлился и сказал, что Джульетта четыреста лет как умерла и что ее тело лежит в мраморном склепе в Вероне. Судя по его недоумевающему виду, он, наверное, решил, что я выпил слишком много шампанского.
– Неудивительно.
– Потом он спросил, не пишу ли я для газет. Я сказал, что не только не пишу ни для каких газет, но и не читаю их. Это его, кажется, ужасно расстроило, и он сообщил мне по секрету, что все театральные критики сговорились ему вредить и что каждый из них продажен.
– Вполне вероятно, в этом он абсолютно прав. Хотя, с другой стороны, если судить по их виду, за большинство из них дадут недорого.
– Похоже, он думает, что ему они все-таки не по средствам, – рассмеялся Дориан. – Но в этот момент в театре стали гасить огни, и мне пришлось уйти. Старик настойчиво угощал меня своими сигарами. Я отказался. На следующий вечер я, конечно, снова явился в театр. Увидев меня, он низко поклонился и бросился уверять, что я щедрый покровитель искусства. Он самый отвратительный невежа, но питает необычайную страсть к Шекспиру. Однажды он с гордым видом сообщил мне, что пять его банкротств произошли исключительно по причине приверженности к творчеству «Барда», как он неизменно его называет. Вероятно, он счел это достойной причиной.
– Так и есть, дорогой Дориан, это весьма достойная причина. Большинство становятся банкротами, слишком много вложив в прозу жизни. Разориться на вкладах в поэзию – большая честь. Но когда ты впервые заговорил с мисс Сибил Вейн?
– В третий вечер. Она играла Розалинду. Мне все же пришлось пойти за кулисы. До этого я бросил ей цветы, и она на меня посмотрела – во всяком случае, мне почудилось, что посмотрела. Старик-еврей продолжал настаивать. Похоже, он решил во что бы то ни стало отвести меня за кулисы, так что пришлось уступить. Тебе не кажется странным, что мне не хотелось с ней знакомиться?
– Нет, не кажется.
– Но, дорогой Генри, почему?
– Скажу когда-нибудь потом. Сейчас я хочу услышать про девушку.
– Про Сибил? О, она такая застенчивая и нежная. В ней есть что-то детское. Когда я высказал свое мнение о ее игре, она широко открыла глаза в столь очаровательном удивлении, что мне показалось, будто она совершенно не осознаёт силы своего таланта. По-моему, мы оба очень нервничали. Старик-еврей, улыбаясь, остановился в дверях ее пыльной грим-уборной и разглагольствовал о нас обоих, а мы стояли и смотрели друг на друга, как дети. Он все время называл меня «милорд», так что мне пришлось объяснить Сибил, что никакой я не лорд. И она очень просто ответила: «Вы больше похожи на принца. Я буду звать вас Прекрасный Принц».
– Честное слово, Дориан, мисс Сибил умеет делать комплименты.
– Ты не понимаешь, Гарри. Для нее я всего лишь персонаж пьесы. Она совсем далека от жизни. Живет с матерью, увядшей и усталой женщиной, которая в первый вечер в каком-то пурпурно-красном капоте играла леди Капулетти. Вид у нее был такой, будто она знавала лучшие времена.
– Этот вид мне знаком. Он нагоняет на меня тоску, – пробормотал лорд Генри, рассматривая свои перстни.
– Еврей хотел поведать мне
