«О чем он хочет спросить?» — подумал Рудный и сказал:

— Я, конечно, с удовольствием отвечу вам…

— Видите ли, — продолжал Вахонен, — я хочу вам задать вопрос «по-своему», но ответ услышать «по-вашему». Сидел я вот здесь с вами, читал газету, а все об одном думал: почему приходят к нам, большевикам, такие вот, как вы, какие причины толкают их к революции?.. Не перебивайте, — испугался Вахонен, заметив усмешку Рудного. — Мол, пытаю, в душу к вам залезаю. Нет, нет… — вскричал он, — Если не хотите, не отвечайте. Но выслушайте дальше и потом судите. Я твердо знаю, что вы с нами, вы отдадите все свои силы и знание строительству. Я говорю это прямо вам и готов доказать и отстоять эту правду перед кем угодно. Но, как уже сказал, по-своему я объяснил бы это… Но вся суть в том, что ответ мне хочется узнать «по-вашему», как именно вы объясняете это вашими же словами. Не так, как в анкете…

От внутреннего напряжения Вахонен вспотел. Выпалив вопрос, он теперь боялся, что Рудный ответит вежливо, но холодно и будет прав.

Но Рудного поразил не самый вопрос, а постановка его. Недаром Вахонен долго не задавал его. Если бы он хотел заполучить что-то нужное ему с какой-нибудь фискальной целью, он не стал бы так волноваться. Нет, секретарь ждет другого. Но чего?

— Знаете, мне нравится ваша постановка вопроса, — после некоторого раздумья сказал Рудный.

— Не подумайте, однако, что это для каких-то там оргвыводов, — поспешил уверить Вахонен. — Я уже сказал вам, что твердо и окончательно верю вам.

— Вы не правы, — возразил инженер, — не правы потому, что, назовете ли вы это оргвыводами или умозаключениями, вы все же извлечете нужное из моего ответа.

— Пожалуй; иначе какой бы смысл задавать такой вопрос, — согласился Вахонен.

Рудный задумался. Что-то новое было в Вахонене…

Гуторович недоумевал: «Из пустого в порожнее переливают… — Он взглянул на часы. — Девять… Собрание назначено в восемь. Должно быть, начальник района еще занят. Он обещал послать сторожиху…»

Вахонен с тревогой следил за Рудным. «Уж не обидел ли я его? Не лучше ли смазать все, чем отношения портить?..» Он деланно рассмеялся:

— Так, мол, для чего же ты, батенька, спрашиваешь, раз все «по-своему» запомнишь, на все свои ответы имеешь, свою линию гнешь с начала революции… Сидел бы уж… Не отвечайте, товарищ Рудный, бросьте думать…

— Э, нет, — живо перебил Рудный, — ответ я дам. Но только не сразу, не как в анкете. Вопрос, сами понимаете, сложный… Надо всю подноготную вскрыть… Да и долго говорить… Я штришок один, пожалуй, дам… И, знаете, может быть, не сегодня… Когда-нибудь после…

— В чем же тут дело? — встал с места Вахонен.

— Точно вы и не знаете, хитрец! — пожурил Рудный и тоже встал со стула. — Вам хотелось выслушать меня именно моими словами, и в то же время вы предупреждаете, что сами сможете объяснить, почему я работаю на революцию, вернее, конечно, не я, а энное количество технической интеллигенции, таких, как я… В этом кажущемся противоречии я услышал нечто такое, что мне хотелось слышать давно… И я страшно обрадовался. Уж не появилось ли и у вас желание…

Вахонен пристально глядел на Рудного. Казалось, он хотел подсказать, но не находил слов.

— …Сказать мне… — все больше волнуясь, говорил быстро инженер, — …старина Рудный, давайте-ка искать один общий язык! Пора! Делаем, мы одно дело, а говорим и думаем как-то по-разному. Вы вот разделили даже! На один и тот же вопрос думали, что ответ получится и «по-моему» и «по-вашему». Да как же это? Об одном и том же, да два разных ответа!.. «Давайте-ка поболтаем, старина Рудный, на одном языке!» Вот, что хотели вы сказать! — Он не мог говорить от возбуждения и протянул руку.

Вахонен схватил ее обеими руками и тряс с восторгом.

— Правильно! Все верно!.. Это мне и хотелось, вот как!.. Да ведь вы понимаете, что после этого разговора мы…

— Друзьями стали! — подхватил Рудный.

«Сентименты разводят… Чуши нагородили!.. Нет бы до совещания о деле поговорить!» — злился Гуторович, не понимая их состояния.

— Послушайте! — не вытерпел он, — нам надо бы до совещания все обсудить по линии района, депо…

— Все обсудить?.. — повернулся к нему Вахонен. — Экой ты, батенька, умный!.. Уж не один ли думаешь все вопросы района предугадать?..

— Почему бы нет? — спросил Гуторович заносчиво.

В дверях высунулась сторожиха.

— Начальник освободился… Вас ждут!.. — сказала она.

— Пойдемте-ка, старина Рудный, — обратился Вахонен весело.

— Эх, забыл, Вахонен, угостить… Папиросы у меня есть… Пальчики оближешь! — порылся в столе Рудный и вынул пачку.

Они закурили и весело вышли из комнаты.

Тяжело поднимаясь по лестнице на больных ногах, Гуторович ворчал вслед:

«Нащелкаю я вам на совещании по шее! К осенне-зимним перевозкам пора готовиться… А они «по-своему» да «по-моему», — передразнил он. — Черти старые!»

2

В фойе клуба Николай Иванович Фокин увидел казначея месткома Семипалова и радостно бросился к нему навстречу. Они весело пожали друг другу руки и о чем-то заговорили, громко смеясь. Алексей задумался над словами предместкома, сказанными им по дороге в клуб: — «Что хочет Фокин? Парень, кажется, неглупый, в профсоюзе давно работает, пользуется доверием… Почему он хнычет?.. Сам говорит об ударной работе, а суетится, мечется, отделывается общими фразами… Еще недавно на бюро обсуждали бездеятельность Фокина…»

В углу Егоршин громко спорил о чем-то со слесарем Ольховым. Алексей поспешил к ним. С Ольховым было приятно провести время: старый слесарь обладал острым, насмешливым умом. На собраниях Ольхов неизменно начинал со вступления, что он-де малограмотный, мало смыслит в деле, и только после этого начинал крыть недостатки в производстве, ловко находя виновников.

В зале потушили свет. Сзади застрекотал аппарат. Через головы людей брызнул прожектор, и экран ожил.

Егоршин все время визжал и смеялся, как только на экране появлялись Пат и Паташон. Кадры без их участия он проглядывал молча, со скукой. Ольхов смеялся от души, даже слезы выступили на глазах. Но в конце пьесы он вдруг стал серьезен и, когда выходили из залы, сказал со вздохом, не обращаясь ни к кому:

— Хорошая картина! Отдохнул. Но мерзавцы же, что проповедуют! Штанишки до колен, шапочку на маковку и… ничего мне на свете не надо!.. И вот, мол, не желай у ближнего, — по-нашему, буржуя, — ни раба его, ни рабыни его, ни осла его, ни жены его, ни всякого добра его… и все придет к тебе милостью божьей… Не бунтуй, смотри ласково… Эдакое паскудство! Наши картины лучше… Только мало хороших. Запомнились вот «Броненосец Потемкин»