— Видать, тебя мало касается все, о чем я говорил… — заметил Фокин, тоже наблюдавший за мальчишками.

— Да нет же, — ответил Алексей. — Я слушаю. Только, кажется мне, ты не прав… Впрочем, может быть, и прав… Надо это дело на коллективе обсудить, чем так шептаться по закоулкам…

— Ах, вот как? — воскликнул предместкома, и мятое, веснущатое лицо его передернулось в болезненной гримасе. — Я не прав? Молчать о том, что секретарь партколлектива Вахонен зажал нас всех в доску, не пикнешь?.. О том, что в депо не справляются с ремонтом и процент больных паровозов скоро полезет вверх? Одни паровозники не вырабатывают своих часов и нормы пробега, а другие гонят сверхурочные, — разве это порядок? Одни получают двести рублей в месяц, а другие пятьсот-шестьсот… Разве не следует кричать об этом на всех перекрестках?

— Зачем же на всех перекрестках? — удивился Алексей.

— По-твоему только на партийных собраниях… Даже на общих не следует говорить о непорядках. Прикрывать недостатки, благодушествовать… — съязвил предместкома.

— Я хотел сказать, что обрабатывать членов партии по углам, как ты это делаешь, я не стал бы, — сказал Алексей.

— Ты не понял меня, — снизил голос предместкома. — Я вовсе не обрабатываю тебя: скоро перевыборы месткома, мол. Нет. Мне вовсе не хочется вызывать революцию в общедеповском масштабе… Я не собираюсь подкапываться под кого-нибудь. Интересы производства для меня — прежде всего. Ведь тебе не все равно, как обстоит дело кругом тебя, кроме твоего паровоза? — допытывался он. — Такие люди, как ты, — опора производства, — льстил он. — Я говорю, следует оглянуться внимательнее кругом. Сильнее нажать на неполадки, взяться за дело, засучив рукава…

— Разве этого у нас нет?

— Все дело в том, — опять повысил голос Николай Иванович, — что система работы, план… все у нас из рук вон плохо организовано, скомкано…

Алексей снова слушал поток негодующих слов предместкома. И все, что тот говорил, туго воспринималось машинистом. Алексей понимал только, что Фокин твердит о неизбежности срыва работ, о близкой катастрофе, грозящей участку, но почему это произойдет, в чем корень ошибок, — он так и не мог понять.

Частое упоминание Фокиным имени секретаря коллектива Вахонена, наконец, дало ему понять, что предместкома им недоволен. Но почему бы тогда просто не сказать, что такие-то и такие-то действия секретаря он считает неверными. Ведь, когда Алексей определяет ремонт паровоза, он вполне точно находит дефекты: «надо переменить водопроводную трубу, притереть клапан инжектора, наплавить подшипник…» Не кричит же он бессвязно о необходимости ремонта вообще, не называя деталей.

— Слушай, — прервал он Фокина, — потолкуем обо всем на ближайшем же собрании… Право, не стоит переливать из пустого в порожнее. Подышать свежим воздухом стоит не меньше такого разговора.

Николай Иванович гневно бросил:

— Все вы — бюрократы!.. И ты тоже. Никто не хочет понять сути дела… Тугодумные люди!..

— Я бюрократ? — поразился Алексей. — Кажется, за последние два месяца я дал лучшие показатели работы… Не ты ли премировал меня, как ударника?.. — спросил он.

Предместкома вскочил с места и крикнул в лицо машинисту:

— Все равно, я выведу на свежую воду и секретаря, и начальника тяги… и всех вас, прикрывающих их безобразия! Не беспокойтесь!

— Что ж, если ты прав… — с прежним спокойствием поднялся со скамейки Алексей. — Только надо точнее… Пойдем за билетами, посмеемся над игрой Пата и Паташона. Хорошо играют, — добавил он с удовольствием.

— Буржуазная картина! — процедил сквозь зубы предместкома. — И как это допускают такую пошлятину в наши клубы!..

— Об этом скажи лучше в культкомиссии клуба, — проворчал Алексей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

До совещания, назначенного у начальника района, Гуторович и Вахонен сидели в кабинете инженера Рудного. Рудный на обычном месте за столом бегло проглядывал бумаги, лежавшие аккуратной стопкой. Вахонен поместился напротив в кожаном кресле и читал газету, а Гуторович устроился около печки, в которой с треском горели сухие дрова. Поправляя кочергой поленья, Гуторович досадовал: «И ни разу собрания не начинаются во-время! Сиди вот тут…» Три месяца борьбы за оздоровление паровозного парка он проработал без единого выходного дня, проводя почти все время в депо. Он здорово похудел: лицо пожелтело и сморщилось, как старый пергамент; спина согнулась, сквозь пиджак выпирали острые лопатки. За последнее время его начинали донимать нудные, тянущие приступы ревматизма. Он болел душой за производство, видел недостатки его, ясно представлял перспективы и не хотел уступить никому свое право на самое верное, как ему казалось, разрешение всех накопившихся на транспорте вопросов. Поэтому-то он нетерпеливо и дожидался совещания, где будут все руководящие партийные работники и весь инженерно-технический персонал района.

Рудный перестал просматривать бумаги. Его удивила тишина, наступившая в комнате; до этого слышно было, как возился около печки Гуторович и шуршал газетой Вахонен. Он вскинул голову: Гуторович дремал, а Вахонен, перестав читать, пристально глядел на него, Рудного, своими серыми, как у кошки, немигающими глазами. Секретарь улыбался, но улыбка на обветренном, позеленевшем от табака лице была натянутой, непривычной; Рудный знал Вахонена неизменно сосредоточенным, будто он взял на себя однажды трудную и вместе с тем неприятную задачу, да так и не разрешил еще ее.

— Извините, — заметив удивление Рудного, сказал Вахонен. — Спросить вас хочу… Вопрос щепетильный…

— Пожалуйста, — охотно отозвался Рудный. Он был в веселом, работоспособном настроении. Его удивило, что Вахонен не сразу задал вопрос, как обычно, прямо, без обиняков. — Спрашивайте! Отвечу, как могу.

— Вопрос действительно щепетильный, — повторил Вахонен. — Но я боюсь его задать прямо, потому что, поставленный в упор, вопрос этот может вызвать в вас неприятное чувство… Есть такие вопросы, если на них хотят получить действительно точный ответ… Нет, даже не точный, этого мало, а такой же искренний ответ, как и вопрос, заданный с самым искренним чувством… — Секретарь отложил в сторону газету и придвинулся вместе с креслом ближе к Рудному.

Он, видимо, волновался: когда Вахонен закуривал, Рудный заметил дрожание пальцев. Лицо секретаря оставалось невозмутимым, но на висках учащенно вздрагивали жилки. Рудный с интересом следил за ним. Он находил, что лицо Вахонена даже приятное. Пригляделось, что ли…

Вахонен, нахмурившись, скрывая смущение, продолжал:

— Вот видите, много я наговорил, а самого главного и не сказал… Есть щекотливые вопросы. — Он опять замолчал и начал курить, глубоко затягиваясь.

Гуторович у печки внимательно слушал. Его поразили смущение