Я способна становиться притворщицей, но столь крупную ложь мне не осилить.

Как же вышло, что синеглазый строитель вытащил меня из опасной ловушки? Отнес в сторону от края пропасти, отвлек от мерцавшей огнями бездны, осторожно поставил на ноги… Совсем другой. И абсолютно близкий…

Купала был мудр.

Они одинаково смеялись и тонули во взглядах, одинаково пахли и одинаково нежно прикасались… Если бы не это, я не позволила бы Сережке обнимать меня на лесной скамье. А после сразу наступил наш отдельный век!

Ничем, кроме как мистикой, я не могла объяснить происшествие и благодарила Ивана за чуткость, обещая впредь относиться к древним обрядам серьезно.

Не долго думая, я сбежала из города – от себя и от возможности отправиться к бывшей мечте – в такую даль, из которой не предусматривалось шансов быстро вернуться, и поменяла номер телефона.

Как выяснилось, Сергей в то самое время ехал ко мне.

Однажды, ностальгируя, я машинально набрала его российский номер и, к своему удивлению, услышала в трубке длинные гудки…

Встречи пришлось ждать все две недели, отпущенные латвийскому гостю на пребывание в России. Нам оставался лишь один вечер перед новой долгой разлукой. «Ну почему, – думала я, – самые близкие всегда оказываются так далеко…»

На подъездах к Питеру я увидела над начинавшей желтеть листвой необычную – чуть не в полнеба – яркую радугу. «Демидовский экспресс» пронесся под ней по центру, словно заскочил в огромные цветные ворота.

«Смотрите, – закричала я, – какое чудо!»

«Будет хорошая погода», – сказал кто-то.

«Будет счастье!» – воскликнула я. – «Это примета: всему, что ты собираешься предпринять, сопутствует удача. Даже в Библии написано. А вы все едете сейчас по важным делам».

«Так не бывает, – махнули рукой соседки, – все это – чушь».

Петербург купался в последних теплых лучах осеннего солнца, а я спешила по его набережным навстречу Сережке.

Он немного изменился… Увидев меня, смотрел не с покровительственной нежностью, а вовсе зачарованно и растаявше-влюбленно. Стеснялся, не знал, что сделать и что сказать, боялся позвать к себе.

Я рассматривала знакомые до каждой клеточки черты лица, которые множество раз целовала, линии тела, прижавшись к которым проводила дни и ночи, изнемогая то от желания, то от усталости… И не решалась даже протянуть Сергею руку, словно мы только что познакомились.

Вместе с тем нас связывало горячее, глубокое, молчаливое чувство.

Остановившись у Спаса-на-Крови и облокотившись о фигурные перила канала Грибоедова, он, ничего вокруг не замечая, спрашивал меня о путешествии. Я пыталась рассказать, но от волнения заплетался язык, пропадали из головы слова и воспоминания. Сережке чересур шел фон за его спиной – золотые росписи и цветные купола оттеняли теплые оттенки загорелой кожи, пробившейся на щеках щетины, а благородство облика казалось царским. Хотелось заплакать от умиления.

На помощь подоспели одетые царями актеры, промышлявшие фотографиями возле достопримечательности и предложившие нам сделать кадр.

Заметного сходства с Петром и Екатериной Первыми не наблюдалось, как, впрочем, и величия внешности, и я заговорщически шепнула спутнику: «То ли дело из нас бы вышла пара самодержцев!»

«Мы бесплатно не будем, – смеясь, сказал Сережка подошедшим, – мы сами за это деньги берем».

Остроумные ребята в долгу не остались, и завязалась веселая беседа, несколько расслабившая натянутые нервы… После чего мы вдвоем отправились к вечному огню.

Сфотографировавшись возле него с Сергеем, я вдруг вспомнила, что никогда не делала этого ни с возлюбленными, ни с мужьями, отговариваясь тем, что не вижу ничего романтичного в кладбище. Однако наши с Сережкой физиономии, – счастливые, сияющие и определенно царские, – необыкновенно гармонировали друг с другом… и с вечным огнем.

Неожиданно пришла мысль, что этот огонь может символизировать вечную любовь…

То, что происходило между нами, действительно напоминало сильное, ровно и уверенно пылающее пламя, питаемое скрытыми силами.

Через час мы снова шутили и смеялись, как летом.

«О боже, и всё-то кажется весело», – пытаясь успокоиться, говорила я, – наверно – до поры до времени».

«Ну почему! Мне до сих пор весело, – отвечал он, – главное – не концентрироваться на недочетах».

И вот снова вырвались на свободу несдержанная нежность и затаенная страсть… Ни тени сомнений, ни толики игр… Снова вплотную – любящий синий взгляд и осторожные, сводящие с ума слияния…

На застланном простыней шпроке, среди строительной пыли и обитых утеплителем стен мне казалось, будто взлетаю сквозь салатовый потолок светящимся воздушным шариком…

Жажда превратить в такой же шарик Сережку возвращала меня назад, и в окне с недоделанным подоконником вновь возникала кирпичная стена двора-колодца.

«Что, что с тобой?» – в волнении спрашивал мой пришелец.

«Всё то же», – сквозь эйфорическую улыбку еле слышно выдавливала я, заставляя губы шевелиться.

Невообразимо: сжимая меня и серьезно, открыто глядя в глаза, он – ласковый и большой – находился внутри и души, и тела. Мы были по-настоящему, полностью вместе.

Я могла о чем угодно спросить и в чем угодно признаться, не опасаясь оказаться непонятой.

«Ты все-таки молодец, что настоял тогда… в первый раз», – сказала я.

«И ты молодец… что не отказала», – помолчав, прошептал он.

«Подарок Ивана Купала – нам с тобой», – я закрыла глаза, еще до конца не веря в то, что волшебство продолжается.

«Милая, что делать? – стонал он. – Невозможно оторваться… И опять приходится расставаться. Как же так…»

Я не могла остаться с ним и в полубеспамятсве рассуждала о том, что мы – рабы…

Тянуло на сентиментальный душевный фетишизм: ему остался мой очередной журнал, мне – его коробка дюбелей…

С трудом оделись, и он пошел провожать меня. Ноги заплетались, но лицо светилось счастьем, затмевая луну. Мы держались за руки, стараясь продлить как можно дольше сладость прикосновений…

«Даже хочется, чтоб так было всегда», – подумала я вслух, и опечаленный Сережка, вздохнув «это ведь невозможно», отвернулся.

Утром от сквера на «Балтийской» отправлялся большой желтый автобус «Санкт-Петербург – Рига». Пассажиры под руководством сопровождающего загружали в багажник разноцветные сумки. Журчала напевная прибалтийская речь.

Держась за руки и вновь не в силах отвести друг от друга взгляды, мы до последнего стояли на тротуаре.

«С чувствами ничего не поделаешь…» – «Совсем ничего!»

Подсмотрев-таки при посадке в его паспорт, я обрадовалась: «А ты не настолько древний, как я боялась!»

Через месяц Сережке исполнялось всего 54. «Древний, как же не древний!» – грустно улыбнулся он.

«Древний… но не очень! – веселилась я. – И самый лучший!»

Немного отлегло от сердца: впереди могло быть энное количество счастливых лет.

2013