Очень разные, но совпавшие в чувстве юмора и взглядах на мир, мы непрестанно смешили друг друга и, прижимая нос к носу, как заговорщики, сгибались в конвульсиях веселья.

Порой мне хотелось сказать, что люблю его, но останавливал вопрос: разве бывает любовь без боли, обид, непониманий и трагических сожалений о чем-либо? Состоящая лишь из спортивных прогулок, бесконечных экста-зов, колик смеха и увлекательных разговоров…

Когда он обгонял меня на велосипеде, я втайне любовалась его длинными, обтянутыми синими джинсами ногами, едва уловимой кривизной узких, крепких бедер и икр. Он напоминал африканский ветер – стремительный, порывистый и жаркий. Несмотря на недавнее изнеможение, я вновь ощущала первобытное желание… сильнее давила на педали, догоняя его, и вкрадчиво сжимала пальцами верх его бедра.

– Я постоянно хочу тебя, – вздыхал он. – Едва ты дотрагиваешься до меня, всё начинает шевелиться…

Как-то вечером Сережка молча и очень грустно взирал на меня, и когда – благодаря его небесным ласкам – я в очередной раз приближалась к пику блаженства, спросил: «Ты знаешь, как называется то, чем мы сейчас занимаемся?» Я, полагая, что он имеет ввиду любовь, шутливо ответила: «Нет. Как?» Он прошептал: «Инцест».

Я не смогла понять, о чем думал этот странный, восхитительный человек и почему выбрал для откровений момент моего полета в космос… так как в следующий миг сознание покинуло меня. Но другим вечером в подобной ситуации Сережка, нежно сжимая и целуя мое тело, снова спросил: «Ты хотела бы, чтоб я был твоим папой?»

«Чего?! – рассмеялась я, почти потеряв от неожиданности свои острые ощущения. – Вроде отцам не свойственно то, что ты творишь со мной… Откуда такие мысли?» – «Оттуда…»

Мне не удалось добиться ответа. Может быть, я не казалась ему взрослой, адекватной женщиной, способной стать надежной спутницей жизни, в то время как любовь ко мне желала быть сформированной в нечто конкретное. А может, наотрез отказываясь называть даже примерную цифру своего возраста, он действительно переживал из-за разности временных отрезков, предположительно ждавших нас впереди. Иногда в его речи проскальзывала печаль: «Неизвестно, на сколько меня еще хватит…»

Я недоумевала: что с ним? Может, нездоров? Или в самом деле стар? И терялась в догадках, где все-таки правда: пятьдесят? Шестьдесят? Семьдесят? Это казалось невероятным: он был спортивен, свеж, остроумен и бесспорно, бескомпромиссно красив, – в то время как большинство красивых людей являются таковыми лишь условно. Если бы не слегка неправильный профиль и не шрамы на руках, озерного пришельца можно было бы принять за видение.

Впрочем, его лоб пересекали серьезные морщины. Вверх и вниз от юных, задорных глаз бежали густые, длинные «гусиные лапы». Ослабшая кожа век так же выдавала далеко не молодой возраст. Однако седины у Сережки было мало: в русых кудрях серебрились лишь отдельные волоски, и немного больше их виднелось на висках…

Это загадочное создание, заливаясь смехом, невольно демонстрировало живые, крепкие белые зубы. Оно с гибкостью подростка проделывало акробатические трюки на велосипеде, чем заставляло меня по-детски визжать и пугаться за его жизнь. Словом, я абсолютно терялась, думая о его годах.

Быть может, его чуткое сердце догадалось, что мне не хватало в жизни отцовского внимания, и пожелало заполнить мучившие меня пустоты… Ликвидировать душевную неустойчивость и беззащитность… Или же, вовремя не долюбивший настоящую дочь, Сережка ощутил родственную пустоту в себе самом…

Как бы то ни было, он резал яблоки полукруглыми кусочками, словно ребенку, и счищал с них жесткую кожуру. Заботливо поил по утрам кефиром… Умилялся моими многочисленными странностями… Рассеивал глупые, но ранее непобедимые страхи, укрывая меня в объятиях от мнимых опасностей и уверенно говоря: «Уже всё прошло, вот увидишь».

Сидя у озера, сплетал венки из кувшинок…

Созерцая качавшиеся в воде широкие гладкие листы и розовевшие по берегам цветки иван-чая, я лежала головой на коленях Сергея, терзаемая желанием прижаться к ним губами, но стеснявшаяся пошевелиться. Длинные мощные пальцы, подобно летнему ветру, едва заметно перебирали мои волосы. Он рассказывал милые истории своего далекого латышского детства – почти сказки, а я прятала стекавшие из глаз слезы в ткань его джинсов.

– Посмотри, какой омут, – кивнул он. – А вдруг здесь живет водяное чудовище?

– Несомненно живет, – пытаясь выровнять голос, заверила я. – Но оно доброе и исполняет мечты…

– Оно подарило мне волшебную фею, – шепнул он.

– А мне – прекрасного принца… – Я уткнулась, плача, лицом в его живот.

Иван Купала великодушно перенес меня в счастливое детство, где я стала центром трогательной Вселенной и одновременно узнала такие вершины женского блаженства, о которых, быть может, не догадывалась до встречи с Сережкой. Теперь меня разрывала гамма новых чувств: от горячей, игривой благодарности маленькой девочки до страстного, уважительно-восхищенного поклонения женщины. А над всем этим довлело горькое понимание человеческой бренности и быстротечности времени…

– Неужели ты правда хочешь быть моим папой? – спросила я.

Он задумчиво поискал что-то в моих глазах и сказал:

– Да, временами… – И предложил тост за любовь, чем снова поставил меня в тупик.

– Нет, этот тост ужасен, – сказала я. – За общее понятие неинтересно, а если задуматься о нашей любви, то захочется умереть… – Не драматизируй, – запротестовал он.

– Для этого нужно не думать…

Забавляясь и лаская Сережку вне диких порывов страсти, я обнаружила на его плече – чуть левее седьмого шейного позвонка – твердую, выпуклую, растущую из глубины тела и уже довольно большую шишку. Осторожно ощупав ее и испуганно отдернув руку, я крепко обняла его со спины и замерла, не в силах осознать открытие.

– Ничего не поделаешь, – произнес Сергей. – Всё когда-то проходит… Хотя бы потому, что кончаются виза и жизнь…

Он вернулся в Латвию, оставив мне велосипед и устранив неисправности в моем доме, умудрившись залечить все ссадины моей души и ничем не поранить ее вновь. Уверив, что всё будет хорошо… Как настоящий, идеальный папа…

2013

Радуга в сентябре

Меня звал в свои дали мужчина, о котором я мечтала в ивано-купальское утро, танцуя в озере и полагая, что любовь к нему вечна.

Полгода спустя обстоятельства, наконец, сложились удачно, и я радовалась, собирая вещи и документы. Однако в голове вдруг всплыл простой, неожиданный в своей сути вопрос: а как…? Разве смогу я переключить свои чувства, словно песню в плеере?

И снова стоп. Выходит, чувства… Внезапно дошло: перед глазами постоянно – прозрачно и ненавязчиво, не печаля и не давя – стоял образ Сережки. И я не сумею, глядя сквозь его очертания, обнимать бывшую мечту и говорить о