Кое-где оградки еще держатся, служат волнорезами для ковыля и овсяницы, и с их ржавых косточек слезает рваными лоскутами бурая краска. В пахучих травяных глубинах надрываются кузнечики и спят бабочки-капустницы, Юля чувствует, как водит в ее сторону лапками и усиками невидимая жизнь. Юля ускоряет шаг.

«М…» «С…» «Г…» Катя светит брелоком-фонариком и читает вслух имена. Среди них нет ни одного на «К», и они продвигаются все глубже, туда, где оградки ушли в землю, а могильные холмики разбухли после долгих проливных дождей. По небу медленно плывет красная точка.

— Звезда? — спрашивает Юля.

— Знак, что все будет четко, — говорит Катя.

На следующем надгробии серыми буквами по серому камню написано: «Константин».

Они кладут по камню на каждую из четырех сторон перекрестка, Катя зажигает свечу, раскрывает перед ней книгу. В дрожащем свете поблескивает закладка с Орландо Блумом. Катя горбится над беспокойными страницами, шевелит губами и кивает в такт — заучивает проклятье. Юля стоит поодаль, следит, чтобы не было машин, но краем глаза поглядывает на Катю. Темень вокруг Кати бугрится мышцами огромного зверя, светлые лохмы разлетаются искрами. У Юли вдруг появляется предчувствие чего-то необратимого, какое бывает, когда осенний ветер врывается в середину августа. Или когда в очередном кошмаре мама закрывает перед Юлей дверь и не открывает, как бы Юля ни стучала. Катя поднимается с земли, у нее не лицо, а могильный камень. Юля хочет сказать: стой, давай не будем. Но не говорит.

Катя бросает через плечо рис, через другое плечо мелочь, читает из книги совсем тихо, но так, чтобы Юля слышала: плату за помощь вношу, обидчика наказываю; как рисовые зерна ноги колят, так и Константин будет маяться, день за днем мучиться; как бедняк копейке кланяется, так будет Константин перед Юлией падать и преклониться; и будет болезнь на нем, пока не исправится и дурные помыслы не оставит. Потом Катя гасит свечу, берет книгу под мышку и говорит:

— Ну че, придумала речь на похоронах?

И Юля тут же размораживается, берет Катю за локоть и тянет домой. Сегодня будем учиться с Катей целоваться по-французски, думает Юля. Катя давно уже хочет, но ссыт попросить.

По дороге домой они не оглядываются, потому что так принято во всех сказках про ведьм и проклятия. Ночная трасса совсем пустая, и они кружатся на ней, поднимая ручки и танцуя. Дома греют в микроволновке подольский хлеб, черпают из огромного желто-красного бидона столовой ложкой майонез и впиваются в экран, где другие юные и громкие влюбляются, репетируют, ждут, когда им снимут клип для эм-ти-ви. Катя засыпает с тарелкой в руках. Юля стряхивает с Катиного одеяла крошки, выключает свет, ложится с другого края. Не рядом, как обычно. У нее плохое предчувствие.

Сквозь сон Юля слышит звон ключей в прихожей, скрип двери и тяжелые шаги. Кровать, прогибаясь, стонет, и что-то большое и черное склоняется над Катей, лезет к ней под одеяло. Катя сонно мычит и водит ладонями по кровати, пытаясь нащупать Юлину руку. Потом вдруг замолкает, проваливается с головой в простыни и одеяла, и слышно только хриплое дыхание Кости. Юля отворачивается и считает: раз, два, шесть, пятьдесят, девяносто.

Теть Света приехала на пляж пораньше с утра, чтобы поймать еще не кусачее, мягкое солнце. Расстелила отражающий коврик, намазалась кремом для загара и с облегчением закрыла глаза. Рядом зашуршал песок. Теть Света откинула с глаз полотенце и увидела худые пацанячьи ноги и длинные китайские плавки, почти по колено.

— Где-то мы вас видели! А, точно, на порнокассете моего бати, а-ха-ха!

— Пошли на хуй, — сказала теть Света, но заулыбалась.

Даша

К ним во двор иногда приходит Жека. Ну такой, в рубашке на голое тело, с цепочкой на шее. В правом ухе золотая серьга. Короче, Жека. Все девчонки спят и видят, чтобы он их это. Ну это или еще что. Да что угодно, короче. Но Жека стреляет сиги, стреляет косой улыбкой, стреляет, попадает в цель и идет дальше. Так что никакого Жеки девчонкам, только Костя. Костя так-то тоже из старшаков, но без рубашки и сережки, и улыбается большезубо и большерото. Еще у Кости большие уши, руки-грабли и пальцы-сосиски. Он этими пальцами хватает девчонок за самое мягкое и тащит за угол дома, чтобы там ну. То или это. Ну не Жека, конечно, с Жекой бы иначе было. Как в Титанике — пальцами по стеклу. А тут. Ну Костя и Костя.

Катька еще рассказывала, тащит ее как-то Костя за угол, а мимо соседка в халате своем обосранном идет. А Катя ей так рада была, ваше. Даже на халат забила. Закричала так, что с дерева рядом воробьи пошкерились: теть Валь, помогите, меня Костя насилует! А теть Валя такая: ой, да кому ты нужна! Радуйся, что такой богатырь на тебя внимание обратил! — и дальше пошлепала, вонизма старая. А Катя как-то от Кости свалила в итоге, но как — не рассказала. Только жаловалась, что жесть Костя совсем офигел. Хотя сама перед ним топ подкручивала и у стены ногу вот так, типа, шлюшка, подгибала, говорила: да ладно, че вы, девки, игра же. Доигралась.

Но Даша с Костей ни разу. Не потому, что хочет до старости в целках ходить. Просто у Даши есть план. Миссия выполнима, или типа того.

Дашин план-капкан дели на три. Первая часть плана — это двор. Двор у них четкий, прям в центре Южного. Через него идут на рынок, на море и к девятиэтажкам — там в огромных темных подвалах можно курить и бухать без палева. Еще во дворе всегда кто-то че-то куда-то — народу у них до фига, правда все малые. Для них Даша с девчонками — самые красивые в мире куни[9], пизже, чем Анджелина Джоли и Агилера. Самый борзый из них Димасик, потому что он Дашин младший. Он громче всех ругается матом и может даже помацать. Вырастет — будет как Жека. По-любому. Так что двор — это красная дорожка, по которой Даша однажды пройдет крутая, как Бритни Спирс. Жека — ее Тимберлейк, у него нет шансов.

Вторая часть плана — это сиськи. Сиськи у Даши тоже четкие, даже козырные.