«Отчего так хорошо? – думает Буров. – Господи, жизнь… Скоро начнутся боли. Но сейчас их нет. И я счастлив».

Чувствуя состояние хозяина, на крыльцо поднимается овчарка. Мордой подкидывает его руку, чтобы погладили.

– Ты герой, герой… – гладит Буров. – Слушай, а Мимозов? Он всю жизнь мне помогал! Надо отблагодарить православного. Рождественский пирог! У него две маленькие дочки от второй жены… А потом поедем с ним на зимнюю рыбалку. Лишь бы дотянуть. Хоть до первого льда.

Январь, 2014

Там, где летают сапсаны

У тебя был приятель Володя. Мастер из автосервиса. С виду богатырь. Мягкий, хороший мужик. Ты часто ремонтировал у него старую машину. А купив новую, перестал туда ездить.

И вот как-то шагаешь по железнодорожной станции в суете людей. Идёшь – задумался, слышишь:

– Альберт!

Поворачиваешься – знакомый вроде человек.

– Привет! – жмёшь его руку и шагаешь дальше.

– Альберт! – снова окрикивают тебя.

Чувствуешь щекой взгляд в упор. Останавливаешься, смотришь на человека и, наконец, узнаёшь в нём своего Володю.

– Ты что идёшь – не видишь? – говорит он с обидой в голосе, пристраиваясь рядом.

Тебе становится неудобно, ведь ты лебезил перед ним прежде, когда нужно было, а тут прошёл как сквозь стену.

– Ты разве здесь живёшь? – удивляешься, чтобы как-то оправдаться. Как будто, если б он жил около автосервиса, то узнал бы его сразу.

– Ну, здесь, – говорит он, ещё не уняв до конца обиду.

– Не ожидал тебя увидеть на станции. Честно! Как здоровье? – спрашиваешь.

Он будто ждал этого вопроса. Лицо его меняет обиженное выражение на доверительное.

– Да, вот тут, – он показывает на живот, – врачи что-то напортачили.

– Что такое?

– Та!.. – Обрывает он, давая понять, что даже вниманием не хочет удостаивать этих коновалов.

Он ждал именно вопрос о здоровье, чтобы выдохнуть это презрительное: «Та!..»

Вы молча шагаете в сторону перрона. Вдали вскрикивает, как птица, скоростной «Сапсан»…

Через месяц приезжаешь в автосервис сменить масло, спрашиваешь Володю.

Охранник идёт вызывать.

Вскоре открывается дверь в комнату приёмов. И показывается из окошечка голова вошедшего, узкая, как ущербный месяц, плешивая.

– А где Володя? – морщишься ты.

– Я – Володя, – отвечает человек.

– Нет, тот Володя. Мастер!

– Я – мастер! – сообщает человек. И в знак подтверждения, как новый хозяин, начинает поправлять на подоконнике привязанную ниткой ручку.

– А тот?

– Нет его!

– Уволился?.. – ты теряешься, предчувствуя недоброе.

Прибирая на столе бумаги, новый мастер произносит уже не столь неприязненно:

– Ушёл он.

Ты глубоко задел самолюбие Володи.

Зная наверняка свой диагноз, как все онкобольные, Володя сильно переживал. Ему не верилось, что скоро его не будет на земле, что он превратится в прах. И его очень возмутило, что ты его не узнал, прошёл мимо. Это был – знак. Люди, которым жить дальше и топтать эти пыльные одуванчики на обочине, – они его уже не замечают, не видят. Будто он уже тень.

И тогда он с упрёком кричит:

– Альберт!

Жизнь в нём ещё сильна, он вышел из мгновенного тумана мнительности, и даёт понять, что он ещё есть!

Иногда и тебе кажется, что ты давно не живёшь на свете. И лишь дух твой порождает и поддерживает ауру возле тебя, сотворяет людей…

Когда-то в другой жизни, в другом городе, ты думал: живёшь – будто идёшь через поле, а на нём могилы товарищей. И у каждого своя судьба, и в той судьбе отпечатался ты, далёкий. Себе понятный, но через глаза других неузнаваемый. Как если увидеть себя в первый раз на видео, где ты совсем иной, чем думал. Но ты есть ты. Ты – с мелочами, деталями, которые строят твою жизнь-повесть, вводят в дом забытых людей и красивых женщин, собирают, как в конструкторе, по частям твоё детство, первые минуты сознания…

Если немного отмотать обратно, то дома этого нет, на его месте огород с кустами помидоров…

Однажды, выдрав помидорную ботву, ты станешь рыть здесь фундамент под пристройку. Начало девяностых, ни материала, ни денег. Ты вынужден много работать. С утра строишь, днём правишь тексты, свои и чужие, вместо перекуров маринуешь во дворе помидоры, вечером бежишь на свидание, ночью опять пишешь и строишь. Материал старый, каждую доску нужно тесать топором, стругать рубанком. Ближе к рассвету, измождённый, поднимаешь глаза, окидываешь объём работ, и не веришь в их завершение.

Но все жё строение вырастет.

Не пристройка, а целый дом. С двумя комнатами, с балконом в сад.

И сосед, как-то зайдя на чай, осмотрит потолок, стены и, глотнув из пиалы, отметит: а всё же ты его построил!

– Да-а… – подтвердишь ты. – Но больше не смогу.

– Нет, не сможешь, – скажет сосед.

После чая вы пойдёте за ворота, станете смотреть на дорогу. Вдоль старой родной улицы, на которой вам окно в окно пришлось прожить почти до сорока.

– Здесь и умереть придётся, – вздохнёт кто-то из вас.

– А где же ещё? – согласится другой.

– Вон туда, наверное, вынесут и поставят.

– Не. Катафалк должен ждать подалее – для порядку. Ведь надо, чтоб ты простился с улицей.

– Я?..

– А как же? Последний путь!

– Це-це-це! И ведь, правда, понесут по этой улице. Где в войну играл, мяч пинал. А?

Говорящий смотрит чуть влажными глазами.

Слушающий, увы, всего этого отменить не может.

И вы опять глядите на дорогу. Глядите со скорбной печалью, как два старых еврея.

– Из чужих ворот не выносят, – скажет один.

– Провожает жена – через свои, – согласится другой.

Пройдёт время, пойдёт новая спираль. Ты упадёшь в её кольцо, как в ячейку пацанской рогатки, и – цвинк! – полетишь, как голыш, куда судьба покажет, аж до самой Москвы. Ни от чего не зарекайся. Ни от тюрьмы, ни от больших денег. Всё может дать жизнь!

И купишь ты землю в дорогих подмосковных торфяниках. И снова начнёшь строить дом.

Лопату в руки ты взял ещё осенью. И первая яма в торфянике приводит в отчаянье. Одышка, хруст в пояснице и боль, и нет сил сбить с лопаты полпуда налипшей смеси серой глины и мокрого торфа, которые летом превращаются в камень. Ведь ты уже не молод. И размяк в съёмной квартире от безделья.

Но кто строил, тот знает – день ото дня, от лопаты к лопате мышцы крепнут, начинают «думать» – сокращаться минимально при том же объёме работ. Как сказал один культурист, мышцы хитрят, ты качаешь их, а они не растут. Мышцы