Она берет листок, читает и кричит:

– Это твоя работа?

Спрашиваю себя, не пора ли мне бежать к хлебной печи, чтобы сунуть туда голову (да и все остальное тоже, если на то пошло). Что бы такое ответить? Мне уже кажется, лучшим ответом было бы – «нет, чайки Коко». Вместо этого я еле слышно пищу:

– Угу, типа того.

– Потрясающе! Можно я приду? Если хочешь, даже могу чего-нибудь сладенького прихватить.

Похоже, Амандина засомневалась, дошло ли до меня, что она сказала. Потому что хозяйка лавки водит рукой у меня перед глазами и спрашивает – очень отчетливо выговаривая слова, как будто перед ней дебилка:

– Лю-си, ты по-нашему понимаешь?

– Угу, типа того.

Она щурится, а я наконец выхожу из ступора, выдыхаю и говорю:

– Ой, спасибо тебе, Амандина, это было бы чудесно! Ты такая хорошая! Я зайду в книжную лавку, если она открыта – оставлю и там несколько флаеров.

– Кажется, у тебя сегодня удачный день, Вивианна несколько минут назад заходила ко мне за круассанами, так что сейчас она должна быть там. А вот и твои сегодняшние кунь-аманы.

Она подмигивает, я в ответ посылаю ей воздушный поцелуй и выхожу.

И правда, в книжной лавке горит свет, а на табличке написано «открыто». Толкаю дверь и вхожу. Книги, разложенные на больших белых столах, покрыты слоем пыли, а от запаха плесени свербит в носу.

Из глубины лавки доносится шум, что-то с грохотом падает – похоже, книги обрушились, – и кто-то чертыхается. Я решаю сначала пройтись вдоль высоких стеллажей, а потом уже поговорить с Вивианной. Выбираю книги, чтобы подарить Леонару. Изучив все полки, возвращаюсь.

У входа, рядом с кассой, появилась высокая длинноногая женщина лет сорока. Она сердито заправляет за ухо светлую прядь. Волосы у нее немытые, цвет лица нездоровый, под глазами круги, видно, что она в печали и унынии. Склонившись над тремя большими картонными коробками, Вивианна пытается вскрыть их затупившимся резаком. Тихонько, чтобы не напугать ее, здороваюсь.

Она дергается, как вспугнутая птичка, поднимает на меня голубые глаза, смотрит растерянно, но несмело улыбается. Распрямившись, берет у меня из рук книги и молча, думая о чем-то своем, одну за другой сканирует.

– Простите, могу я попросить вас об услуге?

– Конечно.

Она не говорит, а шелестит, мне приходится наклониться к ней, чтобы расслышать.

– Можно оставить вам несколько флаеров для ваших покупателей? Я подумала, раз уж они любят книги, кому-то, возможно, захочется попробовать?

Она читает отпечатанные строчки и слегка оживает, в ней словно затеплился слабый огонек.

– Да-да, конечно. Я положу их вот сюда. Так вы пишете?

– Да. У меня уже вышло несколько романов. Кстати, два из них у вас есть, на полках с современными книгами.

– Чудесно. Просто чудесно. Вас Люси зовут, да?

– Да, Люси.

Она выкладывает флаеры прямо перед кассой, приговаривая:

– Вот сюда положу.

– Спасибо, Вивианна, это очень любезно с вашей стороны.

Она снова несмело улыбается и возвращается к своим коробкам. Я ухожу.

Обойдя лавки и раздав почти все флаеры, возвращаюсь домой и готовлюсь встретить Леонара в саду. Сварив себе кофе, наливаю его в фарфоровую чашку с розовыми цветочками, бабушкину любимую, и раскладываю оставшиеся рекламные листки на кухонном столе. В последний раз взглянув на них, беру компьютер и выхожу, улыбаясь.

Хотите написать роман?

Люси Шевалье ждет вас в литературной мастерской в пятницу, в семь часов вечера, по адресу: «Малуиньер», Сийон.

Я сосредоточена на трогательной сцене, которую безуспешно пытаюсь описать (на самом деле давно уже на ней застряла), и все же когда хлопает дверь, отвлекаюсь и замечаю Леонара – он вышел из дома и направляется ко мне. Странно, впервые вижу, чтобы старик шел не от крепости. Приспособился к нашему маленькому утреннему ритуалу? Притворившись, будто не заметила его, снова погружаюсь в работу и, пока он приближается, успеваю написать несколько строчек. Открою вам секрет – я составляю список покупок в надежде, что это запустит творческий процесс. Ничего из этого не выходит. Присутствие Леонара я ощущаю раньше, чем слышу, как он бубнит:

– Так что же с ней стало, с Лоран, в конце-то концов? Это Артюр, что ли, совсем спятил? Он не может видеть… женщин в коме! Это неразумно.

Он трясет передо мной книгой Марка Леви, сдвинув особенно взлохмаченные сегодня брови. А я улыбаюсь и в ответ только поддразниваю его:

– Нееет! Не может быть! Так вы в самом деле ее читаете? Не просто делаете вид?

– Это ради Матильды, соседской девочки, – ворчливо отвечает он. – Ей, по-моему, очень нравится.

– Ага, конечно.

– А как у вас с Камю? Я тоже видел, через открытое окно, как вы его читали.

– По-моему, Коко очень нравится. Я читаю ей вслух.

– Коко?

– Моей чайке.

– У вас точно не все дома.

Я стараюсь не засмеяться, а он поворачивается и возвращается к себе домой, прихватив свой пакетик.

С тех пор как я уехала из Парижа, мне очень тоскливо засыпать одной в двуспальной кровати. Вдвоем было спокойнее, ровное дыхание рядом убаюкивало, я чувствовала тепло ноги, привалившейся к моей. В эти минуты я особенно сильно скучаю по мужу. В эти минуты мне больнее всего оттого, что его нет рядом. Я начинаю заранее этого бояться, едва выключив свет, потому что тогда и во мне свет выключается. Днем как-то еще удается создавать иллюзию, а ночью мне страшно, я пустая и серая. Каждый вечер, свернувшись калачиком, как маленькая, плачу в подушку, пока наконец не засну на мокрой наволочке.

Сегодня вечером у меня, как всегда, в животе все сжимается, когда я собираюсь залезть под одеяло. И тут звонит мобильник. Кто бы это мог быть в… смотрю на часы – в половине девятого? Люси, ты жалкая и никудышная.

На экране высвечивается «мама». Люси, до чего же ты жалкая и никудышная.

– Да, мама?

– Как ты, дорогая моя? Я тебя ни от чего не отвлекаю?

– Есть немножко, я только что допила аперитив и собралась в город, чтобы…

– Смотри не напейся!

Я уже улыбаюсь.

– Мама, я пошутила, не паникуй. Я уже в постели.

Если подумать, этой подробностью с ней делиться, может, и не стоило. Теперь я кажусь себя еще более жалкой и никудышной. Мама молчит, и это подтверждает мои опасения.

– Дорогая моя, не обижайся на то, что я тебе скажу, но теперь мне кажется, что уж лучше бы ты куда-нибудь ходила выпивать.

– Мама!

– Ну да, ты