сощурилась, будто что-то в прошлом разглядывала. – Царь велел её запаковать в бочку и сбросить с горы. И вот они бочку законопатили и там, в Ялте (там гора большая есть), катят! Все тридцать три человека. Бочка подпрыгивает на кочках, люди бегут за ней, кричат и подталкивают. А папа отказался катить бочку. Царь увидел это и говорит: «Ты зачем, Исхак, отказался?» – «А я, – говорит, – не могу ребёнка убить. Пусть даже это не дитя, а лягушка» Царь и говорит: «Добрый ты человек, Исхак!» – и подарил ему за это золотую саблю. Вот отец её с гражданской и привёз. Я всё с кисточкой играла. Привяжу её к волосам и бегаю, как царевна.
Эх, сынок, не знаешь ты, какой у тебя дед был! Глаза синие, усы чёрные! Недаром у него две жены было, жили в разных половинках, роды друг у друга принимали. Мама была младше отца на двадцать лет. А потом у нас всё отняли, даже посуду, отца посадили. У меня ведь, сынок, ещё два брата сводных было, погибли во время войны.
Абдулыч любил слушать её рассказы, уютно было на душе, хорошо.
В те годы, странное дело, мать, заканчивая какой-нибудь разговор, как бы между прочим произносила: «Гафу ит, улым» («Прости, сынок»).
Сначала Абдулыч на это внимания не обращал. Но подобное стало повторяться часто.
Поправит перед уходом его кашне, стряхнёт пылинку с пальто. «Прости, сынок» – скажет и уйдёт на кухню, опустив голову.
Абдулыч, человек от природы тактичный и стеснительный в таких ситуациях, ни о чём не спрашивал. Может, это глубокая материнская тайна. Но сам мучился. Что она имела в виду? Может, всё же хотела сделать аборт, но врачи сказали, что поздно. Может, они с отцом жалели, что утонул не он, а старший сын, очень красивый и кроткий? А может, просто желала ему смерти, когда он крепко пьянствовал? Ведь мать соседа-алкоголика, доведённая до отчаянья, кричала тому в лицо: «Хоть бы ты умер! Поплакала бы, похоронила, не мучилась бы так».
И только через несколько лет, как бы шутя, он спросил у матери об этом прощении.
– А? – оборвала она, – ничего я не просила! – и ушла на кухню.
Лишь потом до него стало доходить, что, возможно, это обыкновенное чувство материнской вины: прости, сынок, что я твоя мать, прости, что я есть, прости, что есть ты, за всё прости…
Когда он уезжал в Подмосковье, на неё находило сущее горе. Тяготилась сознанием, что вот остаётся, а сын вынужден отбыть на чужбину, где-то трудиться…
В дорогу она пекла ему перямячи, пироги, на рынке покупала разноцветные полотенца, красивые чашки. Перед поездом, несмотря на то, что он уже попрощался, обнял и крепко зафиксировал – сохранил её до будущей встречи, выходила провожать. В темноте всё плелась и плелась – до самой Даурской. И когда он переходил улицу, отходил дальше, где удобней поймать такси, всё стояла. Возможно, уже не различая его силуэт в темноте. Абдулыч знал, о чём она думала…
В тот август он не выходил на Даурскую, отъезжал от подъезда на своей машине. Мать норовила засунуть в салон вещи, от которых он ещё дома отказался. Пока он возился в багажнике, незаметно запихивала в салон.
– Ну, ё-моё, мама!
Он вытаскивал ненужную сумку обратно.
– Тогда, сынок, одеяло возьми, – она прижимала к груди шерстяное покрывало, – вдруг в лесу ночевать будете.
– Не открывай дверь, собака выбежит.
Раскачивая салон, в машине грохотала на прохожих овчарка, а при открытии двери норовил убежать оглушённый его басом кот…
Сергей отнял у матери сумки и, строгий, уже уставший что-либо доказывать, сложил на бетонную балку у въезда во двор.
– Ну как это?! – недоумевала мать, и, будто из воздуха, по волшебству, в руках у неё оказалась авоська с яблоками.
– Знаешь что, мама!.. Голову морочишь. Я забуду что-нибудь важное!
Он опять собрал вещи, сложил у неё на груди, взял за плечи, развернул и жёстко отвел её к подъезду. По-сыновьи требовательно сказал – иди! Когда держал за плечи и вёл, она как-то испугалась, три шага скоро просеменила… а он, не попрощавшись, быстро, как убегают от канючащих детей, подбежал к машине, сел и уехал…
Он забыл попрощаться.
Как и с отцом.
Его будто усыпили – и это сделала мать, сама в те минуты будто заколдованная…
А потом, 23 августа, на рассвете его разбудил сотрясающий вселенную мобильный…
С тех пор прошло уже пять лет.
Пять лет Абдулыч жил круглым сиротой.
В смерти родителей винил только себя. По ночам, глядя в темноту, слёз набухших не вытирал. И шептал себе в наказанье – с каждой строкой всё остервенелее, всё злее:
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
Когда уходите на миг!
10 августа, 2012
Уж и думал ты, хоть и мал был
О милом детстве размышляя,
Пою романс:
Хочу, чтоб был мне вместо рая
Второй сеанс.
Билетик тот по 10 коп.
Лежит в комоде,
Где ластик, мел, убитый клоп,
Рогатка вроде…
Но сломан дом, и свезена
Вся мебель в груде.
И кукиш кажет мне луна:
«Кина не будет».
Москву ты ещё в детстве видел, даже раньше отца. Это когда Хрущёв американцев ботинком стращал, а вам велел кукурузу есть. Вот тогда отец и катал в столицу за продуктами. Вы, детки, были мысленно с ним в пути, глотали слюни в гастрономических грёзах. Когда ложились спать, паровоз уже летел вдоль холмов братской Чувашии. Стальная оглобля работала споро, как локоть бегуна, крутила сцепленные колёса, они стучали на стыках: чук-чуваш, чук-чуваш, чук-чуваш! Далее гудок, разрывая воздух, приветствовал окраину: Шу-мер-ля! Затем был и Сергач-первач, где спутники накрывали стол из скромных запасов, Пергалей-налей…
Но вы на этих стадиях уже спали. Снились вам шоколадки, связки сосисок, выпадающие из отцовых подмышек, скачущие по полу апельсины…
Москву же тебе показывали на улице. Подкрадывался сзади олух с заплатками на ягодицах: «Москву показать?» – присев, сжимал твой череп ладонями и поднимал над землёй: «Видишь?..»
Такой боли, тупой и страшной, когда кажется, что оторвётся голова, ты не испытывал никогда! Не в силах ни крикнуть, ни шелохнуться, висел, как водоросль. Таковы были мучения. Пока другой олух не научил вас лягать мучителя пяткой в пах, неприкрытый,
