Забрал документы и просиживал на лавке в дворике дома Герцена. Уезжать не стал, искал варианты. Евгения Сидорова из института убрали. Ректор другой — Владимир Константинович Егоров. Публицист, работавший одно время в «Комсомольской правде» и в ЦК Комсомола. В институт ректором пришел кремлевскими коридорами. По слухам, большая умница и порядочный человек. Значит, есть какая-то калитка. Некому отворить потихоньку эту калитку. Нужен авторитетный человек, ходатай за меня.

День светлый и солнечный, а тут хоть волком вой. Рядом ухнулся крупный мужик в белой рубашке, распахнутой до пупа. Брюки измяты в коленях гармошкой. На абитуриента не смахивает. Идет набор на ВПК.

— Ты, случайно, не с Севера? — задал он вопрос.

— Из Якутии. Как определил? — удивился.

— Только северяне могут вальяжно и независимо валяться на московских лавочках.

Я всмотрелся в собеседника. Буквально перед отъездом попалась на глаза «Королевская охота» Юрия Сергеева с фотографией. Книга настолько хорошо написана о геологах и охотниках, что лицо автора врезалось в память.

— А ты Юрий Сергеев? Автор «Королевской охоты».

Вечером договорились увидеться в общежитии в его 704 номере. С собой в заплечной сумке был журнал «Полярная Звезда» с моей повестью, дал ему почитать.

— Подарить не могу, единственный.

Журнал мне вернули вместе с документами.

Сергеев в молодых годах работал буровиком в Южной Якутии. С Севером связь не теряет. Бывает наездами в Якутске, где собирал материал для написания романа «Становой хребет». С собой у него была вторая книга «Самородок» о старателях южной Якутии. Книгу подарил с автографом. До вечера расстались.

Я поехал в общежитие. Три абитуриента в комнате. Время еще раннее, и коридор безмолвствует. Мои сожители бродят по Москве. За «Самородок» принялся сразу, зачитался. Вечером появился стремительно Сергеев и сходу обнял, троекратно расцеловал.

— Это тебе за «Чифирок»! Собирай вещи, поедем на седьмой этаж. Будешь жить в моем номере. Сам я квартиру снимаю.

Вечер прошел в беседе.

— Ректора Егорова не знаю, — прикидывал Сергеев. — Но завтра поговорю с ним о тебе. Он из бывших комсомольских вождей. Может, Толя Буйлов знаком? За роман «Большое кочевье» он получил премию ЦК Комсомола. Поговори с ним.

Буйлов жил на писательском этаже. Юрий поехал к семье. На ВЛК Буйлов направлен от Красноярского отделения Союза писателей. Живет в Дивногорске. Земляк. Пошел к нему.

Познакомились. Номер по-бабьи вылизан, чист. Самовар.

— Нее, к ректору не пойду, — отказался Буйлов. — Кто я такой? Он меня и слушать не станет. Здесь нужен кто-то из мамонтов в ходатаи.

Чаевничать после такого с Анатолием отказался. Неприятен мне этот «лауреат» стал. С его самоварчиком, скатерочкой стерильной на казенном столе, с мертвыми звериными глазками в глубоких впадинах на узком лице. Юрий до слез расстроился моим вторым провалом. «Сергееву понятно, как далека от Москвы Индигирка. Рубашку готов снять, в своем номере поселил. И кто из них после этого настоящий писатель?» — размышлял, возвратившись в номер.

К Егорову Юрий решил идти без меня. В ректорском кабинете пробыл долго. Я ждал его на подходе к приемной. Вышел Сергеев взмыленный, будто воз тяжкий до этого тянул.

— Ничего нынче не получится, — утер платком лоб Юра. — Придется тебе, брат, еще раз испытать судьбу.

Сергеев проводил меня до автовокзала, откуда идут автобусы в Домодедово. Обнялись.

— На следующий год приезжай. Будешь жить в моем номере. Ключ для тебя вахтеру отдам. Только сообщи, когда будешь.

Прошел год. Июльским утром я прилетел в Домодедово. На электричке доехал до Савеловского вокзала. На троллейбусе добрался до улицы Добролюбова. Где и стоит семиэтажное кирпичное общежитие Литературного института. Ключ от писательского номера меня на вахте действительно дожидался. Из телефонного автомата на седьмом этаже я позвонил Юрию по московскому номеру.

— Нет его дома, уехал на Кубань, — ответила женщина.

Писатель Сергеев — кубанский казак. О казачестве мы вели беседы в прошлом году. Мои прадеды — сибирские казачьи старшины. Сергеев — кубанских атаманских корней казак.

Каждый год я даю на вахту общежития журналы со своими публикациями. Получая ключ от номера Сергеева, обратил внимание на молодость вахтерши в нарядном платье, на ее золотые зубы при улыбке. На очки. В вестибюле тусклый свет, а девушка в широких солнцезащитных очках.

Обменяв ключ на «Полярную Звезду», поехал на лифте на седьмой этаж. После меня за минувший год в номере никто так и не жил. Даже комплект чистого постельного белья сохранился в упаковке на полочке в шкафу.

За распахнутым окном близкие листья рослых многолетних тополей. Остро пахнет сухой осиной, горячим асфальтом. Жаркий день отстоял. Москва погружается в синеющую вечернюю мглу, шумит вечером и ночью. В квартале от улицы Добролюбова — Останкинский молочный завод. Денно и нощно там гремят железом и жестью в производственных цехах конвейеры, гудят машины.

В районе Зеленой Рощи много зелени. Улицы чистые. За железнодорожной линией совсем близко Останкинская башня. Я полюбил общежитие и этот район. Дружил со студентами очного обучения. В прошлом году Сережа Казаков с другом возили меня в знаменитые Сталинские высотки на Воробьевых горах к своим подругам. Ходил с поэтами-студентами на Арбат, где они подрабатывают чтением своих стихов. Показали мне парни и Красную площадь, и ВДНХ. «Обмен опытом» с Москвой состоялся. Принадлежность к Литинституту позволит укоренить этот «обмен» с Москвой на долгие годы. Если не поступлю и в третий раз, Москву я вряд ли больше увижу.

Ощущение тревоги поселилось во мне в последний год после прочтения «Усвятских шлемоносцев». Над страной нависла какая-то угроза после прихода нового генсека в Кремль. А слово «перестройка» вкрадчиво проникало в душу.

От размышлений отвлек тихий стук в дверь около одиннадцати вечера. За окном еще небо не погасло от закатных лучей.

— К вам можно? Не поздно я? — девушка с вахты прочитала повесть и принесла журнал. — Можно у вас посидеть?

— Пожалуйста.

Приход девицы меня не удивил. В общежитии Литературного института давно никто не удивляется. Здесь не задают лишних вопросов, не нагружают своими проблемами. Каждый сам себе творец. Девица пристроилась на единственном стуле. Кресло в номере тоже одно. Верхний свет приглушен. Круг от настольной лампы падает на ее округлые коленки.

— Вот вы писатель, разбираетесь в жизни, в людях. Научите меня жить, — какие-то нерусские нотки звучали в ее интонации, в тонком голосе.

Глупая просьба «научить жить», солнцезащитные очки. Полный рот золотых зубов в девятнадцать лет. Я заволновался от не менее глупой догадки: «Неужели вычислили?» И похолодел.

— Пойдемте