— Это не Серов.

— Вот как? А кто же это?

— Я бы у вас хотел узнать. Впрочем, сам разберусь. Эту акварель я забираю в Москву.

— Вот как?

Оксана Пафнутьевна, судя по всему, была несколько обескуражена его напором и одновременно восхищена. Как ловко у него получилось — пришел, увидел, увез! Но не дадим, даже подделку под Серова не дадим увезти так запросто! Хотя ей ужасно льстило, что он захотел забрать работу в Москву. Значит, она не зря сигнализировала в «центр»!

— Документы нужны.

Она сделала лицо еще скучнее, чем было у нее прежде.

— Какие именно?

— Как на таможне при вывозе картин. Работа, мол, не представляет художественной ценности, и потому увозим в московский музей. А если бы представляла, тут горы, горы бумаг…

Он перебил:

— Давайте бланк. Оформим, и вы поставите печать.

(Эту печать он углядел на столе среди бумажного хлама.)

Чиновница вздрогнула, взглянула на печать, на молодого, решительно и зло настроенного искусствоведа, из каких-то завалов извлекла бланк и уже хотела что-то на нем нацарапать.

— Машинка есть? Я ведь не компьютер прошу.

Она снова вздрогнула и застыла с ручкой в руке.

— Секретарь в отпуске. Бессрочном.

Голос Оксаны Пафнутьевны был испуганным, почти жалобным.

— Я сам.

Максим отстукал на проржавевшей машинке, что вольная копия акварелью картины Серова «Девочка с персиками» (автор неизвестен) никакой художественной ценности не представляет и забирается из расформированного музея города Новопогорелова на хранение в московский музейный комплекс. Обозначил свою должность и ученое звание, проставил дату и внизу косыми «дождевыми» линиями расписался.

Оксана Пафнутьевна надела очки, несколько раз прочла машинописный текст и шмякнула в углу печать.

— Скажите…

Голос Оксаны Пафнутьевны звучал сладко-сладко.

— Зачем вам эта картинка? Если это не Серов? Я-то, когда зашла в музей, вижу — что-то ужасно, ужасно знакомое! Просто как «Три медведя»!

— Ну да! (Максим открыто издевался.) Как грильяж в шоколаде! Это точно. Между прочим, акварелька презабавная. Заметили, у девочки в руках не персик, а яблоко? И на столе яблоки? Это в постмодернизме особенно ценится. (Если бы он знал, как ему аукнется этот издевательский «постмодернизм»!) Повешу у себя в кабинете. Кстати, кто там сторожит? Что за женщина?

— Постмодернизм? Сторожит?

Оксана Пафнутьевна нахмурилась, как бы глыбы ворочая в собственном непривычном к работе мозгу. Внезапно она выпрямилась на стуле и вскинула голову, и только теперь Максим заметил на ней розовую блузку примерно такого же свободного покроя, как на его бывшей учительнице. А на голове — тучу мелких завитушек. Но все такое скучное, безрадостное, утратившее задор и прелесть (правда, с налетом странной вульгарности), которые Максим отметил в новом облике Валентины Михайловны.

— Ах, так вы про Валентину Майскую? Постойте, может, это она и подделала Серова? А мне говорит — классику не узнаете? Как же я не подумала! Точно она! У нее, говорят, много понарисовано. Да только она не пускает. Не всех пускает.

Оксана Пафнутьевна резво подошла к Максиму, вынула у него из рук бланк и старательно разорвала, выбросив клочки в синее пластмассовое ведерко.

— Ценность представляет! Я эту постмодернистскую картинку у себя в кабинете повешу. Дорогим гостям показывать.

— А вас еще не выселяют? (Максима трясло.) Давно бы пора!

— Не хамите, молодой человек. Вы в отделе культуры, а не… не…

Максим громко расхохотался, перепрыгнул через небольшой столик, заваленный той самой горой бумаг, которая ему угрожала в случае подлинности Серова, и вторично выскочил из этого мертвого дома. Пулей добежал до улицы Ленина, постучался в знакомую дверь над музейной вывеской, надеясь снова увидеть Валентину Михайловну и с ней договориться. Но открыл вихрастый тихий подросток. Тем лучше, тем лучше. Совершим ограбление музея. Налет.

Коршуном кинулся к сияющей на солнце акварели. Едва взглянув (приберегал детальный осмотр до дома), осторожно снял со стены. Крикнул подростка — того звали Ваней — и они вдвоем аккуратно упаковали акварель и перевязали веревочкой.

— Вы кто, дядя?

Ага, все-таки поинтересовался.

— Я научный сотрудник из Москвы. Хочу сохранить эту вещицу. У вас ведь пропадет?

— Пропадет, — грустно подтвердил подросток. — У нас недавно большой подсвечник украли… Купцов Перегудовых, чаеторговцев. И две табуретки, не экспонаты, а просто. У нас окно знаете какое? Кто хочет, тот и влазит. Особенно если пацан. Можно дверь совсем не закрывать!

— А мастерская Валентины Михайловны? — У Максима почему-то сильно забилось сердце. Ну, вот, совершал уголовно наказуемые деяния, и ничего! А тут!

— Вали?

Непостижимо! Даже для подростка она Валя!

— Переезжает она. Вещи уже перевезла. А на стенках все висит. Хотите посмотреть? Я иногда срисовываю.

— Потом посмотрю.

Максим не хотел входить в мастерскую без хозяйки. Погладил тихого Ваню по вихрастой голове. У самого дома два подростка-близнеца, но только длинные, тощие, в очках, безумно на Максима похожие. Уже выходя, вспомнив, спросил у Вани, где занимается студия Валентины, Вали, Михайловны, словом, Майской.

— Так в городском же парке!

Казалось, подросток искренне удивился, что «научный сотрудник из Москвы» не знает такой простой вещи.

Когда нес акварель в гостиницу, старался идти проулками, «заметая следы», и сам над собой посмеивался.

Глава III

Детские игры

До похода в студию Максим успел забежать на местную почту — несуразное серое каменное здание невнятной архитектуры — и позвонить из автомата на службу и домой.

Разговор с начальницей был забавным.

— Вы, Максим?

— Я, Лия Самуиловна.

— Серов?

— Увы.

— Жаль. Когда ждать?

— Решил чуть задержаться. На денек. (Хотя делать ему тут было совершенно нечего!) Возможно, привезу кое-что для отдела современного искусства.

— Максим?

— Да?

— Вы там часом не влюбились? Голос какой-то азартный.

Он повертел трубку в руке.

— Я, Лия Самуиловна, встретил свою старую школьную учительницу. Лет пятнадцать не виделись.

— Ах, старую… Ну, ну. Так ждем вас с приобретениями. Маше позвонить?

— Спасибо. Я сам.

Повесил трубку, раздосадованный. Ведь ничего же не случилось! Ничего! А проницательные люди что-то угадывают по голосу, ему самому неведомое. С Машей разговаривал сухим, сдержанным тоном.

— Привет.

— Ой, Максим! Завтра вернешься?

— Задержусь. На день. Нужно разобраться с Серовым. С Серовыми.

— Нашел несколько новых работ, да?

— Это копия. Вернее, даже не копия, а… Потом расскажу. Я из автомата, тут очередь. Торопят…

Глупо — даже о детях не спросил! Но все же был рад, что выцарапал (у себя самого? у судьбы?) этот лишний денек, как выцыганивают лишний билетик в театр. Уедет не завтра утром, как предполагал, а послезавтра.