Он весь в светлом, высокий и элегантный, похожий на себя теперешнего, строгий, суровый, сосредоточенно-рассеянный. Она в смешном коротком розовом платьице, сливающемся по цвету с клевером — детской кашкой, которую непрерывно обрывает и сосет, радуясь сладковатому вкусу невзрачного растеньица, маленькая, с темной челочкой, чуть-чуть полноватая, смешно переваливается на толстых ножках. Иногда она начинает ныть, что устала, что ей хочется конфетку, бублик, пить. И он обещал ее покачать, она так любит, так любит на качелях! Он подхватывает ее и несет, подхватывает и несет — свою ученицу, дочку, маленькую Валечку…

Когда-то она показала ему свою детскую фотографию, и он удивился, какая она на ней веселая и кругленькая.

— Раскормленная.

Она тогда с неудовольствием почти тотчас захлопнула альбом. Но он эту фотографию запомнил…

Есть люди, которым повезло — у них было в жизни много учителей. Один учил их тонкостям их будущей профессии, другой восхищал человеческими качествами, третьему учителю хотелось во всем подражать. Максим учился в смутные годы, всех лучших выгоняли, они сидели тихо. В университете — пусто и глухо.

Получилось так, что у Максима (как спустя годы он понял) была только одна учительница, совместившая в себе все эти качества, да еще к тому же женщина, что оказалось необычайно важно. В их отношениях не было ничего пошлого, ничего обыденного, хотя таинственный Эрос разжигал, кажется, и тут свое пламя. Но не банальная земная любовь, а, как Максиму казалось, нечто никому доселе не известное, не имеющее названия, неопределимое и захватывающее, дающее образец всем последующим полетам и желаниям.

Именно такую женщину, но сообразуясь с земными бытовыми мерками, помоложе или хотя бы свою ровесницу, он потом искал. Сравнивал. Отбрасывал. Разводился. Сходился. Отчаивался. Короче — не нашел. Ему страшно повезло и одновременно не повезло. Его максимализм не притушили в юности раз и навсегда, а, напротив, поддержали, дали надежду.

В начале жизни он получил урок такой полноты взаимного доверия, откровенности, душевной тонкости, сочувствия и бесконечной нежности, что впоследствии, сопоставляя градус своих отношений с женщинами и мужчинами, коллегами, сослуживцами, друзьями, возлюбленными, женами, — он всегда удивлялся, как им вдвоем (остальные кружковцы были не в счет!) удавалось на занятиях школьного кружка достичь такого накала?! Ни одной пустой встречи, ни одного бестрепетного занятия! Все было необходимо как воздух, давало силы для жизни, окрыляло и обнадеживало. Они подходили друг другу, словно рука к перчатке. Он стал таким, как она: сосредоточенным, сдержанным, замкнутым, безмерно чувствительным, он усвоил ее интерес к форме, к внешней выраженности, так что даже впоследствии стал искусствоведом. А она — он видел — переняла его застенчивость, его болезненную боязнь пошлости, его пристрастие к ритму, к музыкальным началам бытия. Переняла его неистовство или просто ощутила и осознала это неистовство в себе, глядя на своего до предела во всем доходящего ученика. И при этом она оставалась хрупкой и слабой, притягательной и недоступной. Она была старше, она была как мать, как божество. И только в смутных снах, которые почти всегда забывались, он видел ее смешной толстенькой девочкой, а себя взрослым, каким со временем стал. Они гуляли по бесконечным лугам его пионерского лагерного детства, сворачивая на дачные дорожки его отрочества. Я Максим! Максим Ливнев! Вглядитесь, пожалуйста! Я Максим!

И вот при встрече она его не узнала.

Глава II

Борьба за лже-Серова

Он вышел из номера. Подставил голову под прохладную струю. (По счастью, тут ванная и туалет еще работали, хотя до них нужно было долго идти по сумрачному коридору.) Он шел туда, шел назад и думал, — что за ерунда! Не видел ее почти двадцать лет, и ничего ведь с ним не случилось! Зачем теперь такие эмоции?! Не узнаёт, и не надо. Обидно, конечно, — все же был из любимых. Но всех любимых учеников за двадцать лет не упомнишь! Да ведь и с ней что-то произошло. Он не мог не почувствовать, что она какая-то другая. Совершенно другая. Когда он думал иногда, мол, хорошо бы ее встретить, то внутренне отчаянно пугался примет ее старости, угасания не духовного даже, а физического. А эта каким-то образом моложе, чем осталась в его воображении. И словно в другом эмоциональном тонусе. Та была сдержанна, строга, бескомпромиссна. Еще до всяких социальных ломок она старалась внушить ему презрительную невосприимчивость к любой конъюнктуре, к фальшивым ценностям, дутым именам. Она признавала только подлинное, то, что на глубине. (Два ее любимых слова!) И он, ее ученик, получил, кажется, закалку на всю жизнь. Впоследствии через много лет его переманивали экспертом на процветающую фирму по продаже антиквариата. Но это было дешевкой (хотя и престижной и высокооплачиваемой), и он остался работать в музее за смешные, как кругом говорили, да он и сам прекрасно понимал, деньги.

Это с ней он вел нескончаемый внутренний разговор, когда писал свои книги, читал что-то, заставляющее размышлять, переводил свою Прасапфо. Он выше всего ценил глубокое и подлинное. И вот оказалось, что изменила, изменилась его учительница.

В ее новом облике, манерах, одежде он вдруг брезгливо ощутил налет чего-то вульгарного, отпечаток пошлого времени, в котором приходилось жить. Наряжена в какую-то легкомысленную кофтенку, вся в мелких завитушках, как кукла или болонка, хохочет и пританцовывает не переставая и история искусства кажется ей слишком скучной для изучения!

Но одновременно его одолевало и бесконечное, полубредовое какое-то любопытство. Ему даже казалось, что что-то необычайно важное, необходимое для него он мог бы и теперь от нее узнать. Получить какой-то потерянный, иссыхающий, забытый жизненный импульс. Но тут же он начинал себя ругать за неистребимое мальчишество. Нужно было быть трезвее, резче, скептичнее. Строфа Прасапфо, над которой он бился, как раз и касалась меры, которую поэтесса вымаливала у Аполлона. Почему ее все время трясет как в ознобе? Почему душа ее подобна паруснику, надуваемому ветром? О Аполлон, дай стройность и меру моим чувствам! Нужно было отыскать самые те, жгучие, жалящие слова…

Максим вынул из сумки бутерброд с сыром, еще московский, надкусил, задумался, оставил бутерброд на столе и выскочил из прохладного сумрачного здания гостиницы прямо на раскаленную улицу Новопогорелова. Вот уж действительно, самый скверный…

Побрел к претенциозно-надутому обиталищу местной культуры. Оксана Пафнутьевна, видно, только что пообедала, — ее губы лоснились от жира. Уловив