Однажды захотел в доме тёти провести чаепитие в память родителей. Та отказала ему в его просьбе, да ещё и отругала: «У тебя у самого есть дом. Вот там и проведи. Боишься, что в дом твой молитва войдёт?»

А Марина была его судьбой. Любовь к Гульнаре, подруге из родной деревни, высохла в душе, даже не успев раскрыться. Нет, она не высохла. Превратилась в кровоточащую рану. Она была сестрёнкой Рияза. Такая любовь не должна была рождаться в мир. Как можно смотреть в её глаза? И потом страдать? Так не должно было быть. Салават решил по-своему.

Ему всегда казалось, что всё ещё впереди, и он успеет пожить. Просто вечером ждал наступления рассвета, а по утрам – вечера. Но смерть всего в шаге, оказывается. Он остался вдалеке от своей любви, не нашёл счастья, и даже не успел пожить. Всё это его и мучило на больничной койке… потом пришёл к выводу: наверное, это было проклятием. И проклял его Рияз…

* * *

В детстве бывали такие дни: повсюду ярко и светло. Светится даже сама деревня, это над гороховым полем играет зарница. В поле растёт зелёный горошек. Целое поле гороха, крупного, зелёного… Время спелого гороха – для сельских ребят самая весёлая и счастливая пора. Не хуже, чем праздник Сабантуя. Стручки гороха падают тебе в рубашку, ты их собираешь, собираешь, а класть некуда, вот и опускаешь их туда. Они крупные, да ещё щекочут тело. Вот ты бежишь из поля в деревню с полной рубашкой, а живот так и дрыгает, упругие, вобравшие в себя холод земли стручки касаются живота. А ты торопишься скорее исчезнуть, чтоб не заметил смотритель полей.

Перед глазами пролетают разноцветные бабочки. Их шёлковые крылья сверкают на солнце.

– А вы знаете, что душа умершего человека превращается в бабочку и прилетает за молитвой? – спрашивает Салават ребят.

– Не говори ерунды. Как может душа умещаться в бабочке?! Она же большая, как я, – отвечает ему один из них.

– Большая, большая, – поддразнивает его Салават. – А мне бабушка так сказала, если хочешь знать.

Пока спорят, уже добегают до деревни.

Вот сейчас они на берегу речки все стручки положат в одну кучу и, лёжа, начнут угощаться молодым зелёным горохом. Сначала руками раскроют пузатый стручок, потом губами прихватив горошинки, с наслаждением скушают.

Но в тот день что-то случилось. Неожиданно раздался грохот. Потом ещё раз… даже зарница куда-то исчезла. На одно мгновение потухло солнце. Неужели кто-то выстрелил?.. Все испугались и от неожиданности стручки высыпались на землю. Ребята, онемев, побежали в сторону деревни. Только один из них – Рияз не смог встать… по его груди струилась красная лента…

– Салават, не стреляй, – крикнул ему, смеясь, когда увидел его с ружьём.

Салават тоже смеялся. Так и подошёл к ребятам. Он и сам не знал, что отцовское охотничье ружьё было заряжено. Схватил со стены и побежал похвастаться навстречу к ребятам. Но… почему-то ружьё выстрелило… в Рияза…

* * *

Вот после этого у него и вырос огромный «горб». Он незаметен, но жить не даёт. Эту ношу он носил и мальчиком, и парнем, и носит взрослым мужчиной. А она становится всё тяжелее и тяжелее. Об этом даже Марина не знает. В этом мире человек всегда одинок. Да и страдания тоже только твои. Невозможно делиться с людьми… «Гульнара, только ты меня понимаешь, дорогая, – повторяет Салават. – Но я превратился в боязливого человечка, прости ты меня. Пожалуйста! Сбежал от своей любви… Сбежал от тебя…»

Вдруг Салават вздрогнул: ведь всю свою сознательную жизнь он прячется от людей. Люди никак не могут его понять и не поймут. Только обвиняют.

Иногда представляет вместо Рияза своего сына, и чувствует, как вены начинают сжиматься, он судорожно глотает воздух. Потом перед глазами появляются родители Рияза. Представляет себя умершим… Ему становится жутко…

Вот недавно поменял камень на могиле Рияза. Да и могила чисто убрана. «Но… надо сходить, нужно протереть пыль», – он снова направляется на кладбище.

* * *

Когда он возвращался из больницы, мужики у подъезда грузили в машину могильные плиты.

– Ну давай, помогай, вовремя пришёл, – с этими словами встретил его Тимур со второго этажа. – Жалобу написали. Да вот старики. Обратно на кладбище нужно увезти, – он рассказывал второпях.

– Камень есть камень. И чего боятся, – сказал один молодой парень. – Вот и гони теперь машину.

– А зачем ты их привёз сюда? – спросил Салават Тимура.

– Не бойся. Не украл. Просто они списанные, – рассмеялся Тимур. – Ставят новые, а эти валяются на складе. Вот я и подумал, что могут пригодиться. А что? Хоть машину бы не оставлял в грязи. Можно было бы сверху даже заасфальтировать. А народ у нас боязливый. Говорят, кто-то даже потерял сознание…

– Там ещё был речной круглый камень.

– А он там остался, он же непригодный ни к чему. Вот я эти привёз. Но всё равно не угодил людям.

– Кладбище – святое место, – сказал Салават. – Ты думаешь, покойники обрадовались бы этому?

– Да ну, умер, делу конец. Не всё ли равно им? Это не ханские камни. Да и их уже нет. Разложили под церквями. Газеты так пишут. Что, не читал? Да их и в музеи не берут уже.

– Их место на кладбище.

– Я же говорю тебе, что там нет места. Пришло время их собирать. Но куда? Никому они не нужны…

– Как, не нужны никому? Можно было сказать родственникам, они бы и решили…

Тимур рассмеялся во весь голос, потом продолжил:

– Если хочешь знать, через три-четыре года и следа не останется от этого кладбища. Землю уже выкупили. Там будут строить высотные дома, нам уже принесли план-проект. А на месте кладбища построят увеселительный молодёжный комплекс. Не только эти простые камни, даже мраморные скоро выкинут в речку. Вот увидишь.

Салават представил речной круглый камень. Если бы остальные не отличались от природных, то такие неприятности и не случились. Каким умным был тот старик!

Да, могильные камни бездушные. Они никак не могут зародить в душах надежду на жизнь. Даже очень дорогие… Могилы тоже… Да и у смерти нет будущего… Люди ведь живут не в камнях, а в душах. Но каждый, кто лежит в земле, наверное, должен найти там вечный покой. Их нельзя трогать, по-своему подытожил размышления Салават и вспомнил мужчину, которого встретил на кладбище.

А Тимур всё говорил и говорил. Салават молчал. Не дослушав, зашагал к себе домой. Перед глазами