И вдруг его осенило: это была она!

Она танцевала, и рассеянный взгляд – от близорукости! Она носит очки! Взгляд очкарика, если его обезоружить, становится трогательным, потерянным. Во время танцев она очки снимала, а тут пошла домой – надела. Гм, важная женщина… Маленькая кокетка! Какая поступь! как поддерживала длинный подол и покачивала бёдрами, когда поднималась по ступеням! Знает себе цену…

В свои тридцать семь, в пору молодости (так он считал, ибо двадцать лет он не жил, а до того была лишь юность), его тянуло к молодым. Своих ровесниц, одноклассниц, на вечерах он не узнавал, это уже были мамы его симпатий, обрюзгшие, располневшие (к тому же с заискивающими взглядами!), – и бог за это его не наказывал: дочурки искоса поглядывали на него, приглашали на белый танец; его находили загадочным, некоторые признавались в этом, предлагали даже знакомство и дружбу. Они не были его ровесницами, но прежде он не жил – летал в космос, – и потому по теории Энштейна вправе был называть девочек сверстницами.

Январь пролетел быстро, как бег саней.

В феврале, когда день ото дня ветер, гололёд и метель – именно в куцем феврале становится понятно: да, зима – явление бесконечное!

Днями Шмаков лежал на диване и думал. Ветер бил в стену и качал провода. Старая люстра мигала, как бесхозный фонарь в насквозь обворованном пакгаузе. К тому же горела тускло: экономя дрова, соседи включали «козлы» и «тэны»; читать Шмаков не мог.

Он прибыл в Казань года три назад и выбрал спокойную жизнь. Работал охранником на мебельной фабрике, что на самом берегу зимней Волги (устроился туда в ноябре).

До этого скатал разок в Польшу, привёз товар, но с трудом продал и плюнул. Купил старый «Опель» и водительские права, но вскоре сломался. Запчасти стоили дороже автомобиля, и он обменял «Опель» на «Жигули»; вскоре сломались и «Жигули».

В коммерческом предприятии, куда его устроил знакомый начальник охраны, заработок был достаточный. Шмаков выходил на смену через три дня. Сидел в избе и поглядывал в окошко. По вечерам варил на костре пищу и кормил овчарок. Делал обходы.

Жизнь была однообразной, скучной, и девушку он забыть не мог.

Посещал раз в неделю дискотеку. Тот самый «Клуб знакомств».

Однажды он танцевал в кругу. Возле него старательно пританцовывала девушка в высоких сапогах. Ощущалась та приятная близость, когда танцующие чувствуют друг друга без касаний. В движениях юной соседки было что-то знакомое. Она с усердием отдавалась тому восхитительному, общему, к чему был и он причастен через музыку.

Вот темя, прямой пробор, молочный висок…

Он вновь покосился – и тёплая волна разлилась по телу. Это была она.

А музыка играла. Зал молодел, лица улыбались. Казалось, и девушка рада была неожиданной встрече. Узнала его ещё раньше и потому стала в круг здесь. Он был счастлив догадкой избранного: вот она трудится, вскинув кулачки, и от неё веет детской преданностью.

Глаза её светились. Она смотрела на высокий косяк двери у входа, где стоял мощный динамик.

Будто нечаянно он коснулся щекой её пряди.

– Вы прелесть, – шепнул он.

Лицо её не изменилось.

Он ещё что-то сказал.

Теперь она, кажется, расслышала, и также радостно, лучисто – будто трепетали реснички – смотрела вверх и двигалась.

– Я искал вас.

Она счастливо молчала.

Он нечаянно задел её бедро рукой – и будто обжёгся. Какое тугое! И на миг подумал: скрытая самодостаточность бедра, небрежно накинутая шаль и балахон, полы которого она так манерно поддерживала, уходя тогда с танцев в ночь, – признак уверенности в себе, которая присуща маленьким хватким женщинам с крепкой волей и милой стервозностью. Он почувствовал опасность и вместе с тем наслаждался ею.

Он прошёл сзади неё и стал справа.

– Вы мне нравитесь.

Ангельские глаза по-прежнему смотрели на верхний косяк двери.

Ему показалось, что она не расслышала.

– Ласточка, я, кажется, в вас влюбился, – сказал он.

– Увы, ничем не могу помочь, – ответила она, наконец, довольная своими движениями.

– Я не о том. Я – художник! – поправился сходу, на вираже. – Ваш образ… Ваши глаза – как рассеянная нежность. Вы страдали? Сколько вам лет?..

– Н-надцать.

– Понимаете, – спешил он за ней по улице, обходя прохожих, – ваш тип лица – редкий. Ваши глаза… оп, извините!.. в них боль и радость. Нездешняя боль. Вы как будто зачаты в страдании. Мать носила вас под сердцем, мучась. Я хочу написать ваш портрет!..

– Портрет? – девушка приостановилась.

– Да! Попробовать дать ваш характер. Но в своей интерпретации. Предвосхитить будущее, подчеркнуть прошлое, в вашем же лице – то время, ту мысль о вас, когда ещё вас не было на свете…

– Портреты нынче писать, как бы вам это сказать… абсурд. Это может сделать любой фотограф. Щёлк – и год ваших трудов.

– Да. Особенно хорошо получается фото для паспорта, – возразил он. – Под прожектор – каждый изъян, прыщ, бородавка. Ещё лучше, когда фото идёт оперу. Это не фотография, а посмертная маска.

Она нахмурилась.

– В оперу?

– Оперу, – поправил он. – Для оперативного документа.

– Какого?

– Ну… заграничного.

– Вы были за границей?

– Да, за кордоном. За плотным кордоном.

– Ну и как там?

– Экзотично.

– Вы были даже в экзотических странах?

– Да. Жил среди дикарей…

Она остановилась, недоверчиво на него поглядела.

– Фотография запечатлевает лишь отдельный момент, глупое выражение, – продолжал Шмаков. – Картина же может заключить в себе целый роман, судьбу человека. Помните, у Заболоцкого: «Предвосхищенье смертных мук…»

– А где я должна позировать?

Девушка была конкретна; она остановилась и посмотрела на него снизу тёмными глазами в упор: – У вас?

– Да.

– А потом – бац!

– Что такое «бац»?

– Куда вы потом денете картину?

Она двинулась дальше.

– Вам подарю. А может, пойдёт на выставку.

– В Дрезден?

– Мы много говорим, а ещё не знакомы. Меня зовут Вадим.

– Очень приятно (она не назвалась). Так куда вы денете картину?

– Место её нахождения зависит от её качества. Мы делим шкуру не убитого медведя. Посмотрим. А пока предлагаю предварительную встречу в кафе. Во-первых, для вашего спокойствия я принесу удостоверение художника, во-вторых, договоримся, где будем работать. За позирование я вам буду платить, хорошо платить.

Она остановилась и опять строго посмотрела на него исподлобья…

– Не ниже груди, не ниже груди!.. – поторопился он успокоить, выпростав перед собою ладони.

Они встретились в кафе «Джузеппе». Выпили по чашке кофе. Уговаривать девушку не пришлось. Видно было, что она решилась позировать.

Он жил рядом, в десяти минутах ходьбы. Шли через двор старой школы. Вдоль ограды стояли тополя, с