Освободившись из лагеря в семнадцать, он пошел в ближайший город, Далат, и решил, что тут теперь будет его дом. Юношу устраивало, что тут попрохладнее; нравились уединенные озера и покатые холмы, поросшие сосняком. Тут он чувствовал, будто стал ближе к отцу, ведь в Далат ездили отдыхать французы и американцы. Держа клятву, данную душе сестры Ня, Фонг теперь не крал еду, а зарабатывал на нее: чистил ботинки прохожим, собирал утиль и макулатуру, продавал сигареты и прохладительные напитки, работал носильщиком и разнорабочим. Целый год он спал в парках и на тротуарах, пока однажды водитель автобуса дальнего следования не приметил его и не сделал своим помощником. Теперь у парня появилось достаточно денег, чтобы снять угол в комнатушке, где жили еще четверо мужчин.

Следующие два года он провел, высовываясь из рейсового автобуса, зазывая потенциальных пассажиров и чуть ли не силком загоняя их в салон. Два года он боролся с воришками, которые постоянно затесывались в ряды путешественников. Два года помогал водителю и его клиентам перевозить контрабандные грузы, пряча их на крыше автобуса, под днищем и внутри салона. Два года таскал мешки с рисом, кукурузой, маниокой и бататом, которые весили больше его самого. Фонг ничего не имел против тяжелого труда, но вид семей, члены которых куда‐то ехали вместе, разрывал ему сердце. На их фоне он казался себе одинокой птицей без перьев и без гнезда. Летать такая птица не может, и вернуться ей некуда. Он смотрел на матерей, гадая, что могло бы заставить их отказаться от своих детей; разглядывал женщин, которые по возрасту годились ему в матери, и спрашивал себя, не был ли он когда‐то частью жизни одной из них.

Автобусы, на которых работал Фонг, часто совершали рейсы в дельту Меконга, а иногда и в другие города. В двадцать один год однажды утром он вышел с автобусной станции в Хошимине и направился в свою любимую кофейню, чувствуя себя ужасно усталым, когда вдруг услышал:

– Фонг, эй, Фонг!

Ошеломленный тем, что кто‐то произнес его имя, парень резко обернулся, потому что привык быть безымянным. Фонг уже не был буй доем, пылью жизни, и мог снимать жилье, но его босс и соседи по комнате по-прежнему звали его черным американцем. По имени Фонга когда‐то называли другие полуамериканцы, однако он очень давно ни с кем из них не виделся, ведь некоторые так и отирались в бандах, а Фонг избегал неприятностей и сосредоточился на своих планах. Ему хотелось накопить денег и однажды купить участок земли, чтобы самому выращивать себе пищу. За годы, проведенные с сестрой Ня, он понял, что на природе, среди растений, ему спокойнее, к тому же они по сути добрее, чем большинство людей.

– Фонг!

Собственное имя снова донеслось до него сквозь звонки велосипедов и шум подъезжающих к станции автобусов. Он моргнул и козырьком приложил ладонь ко лбу, защищая глаза. Оказалось, что его окликала женщина средних лет. Она вышла из тележки велорикши и поспешила к молодому человеку.

– Фонг… – продолжала звать она прерывающимся голосом, как будто ей не хватало дыхания.

– Откуда вы знаете мое имя? – Он пристально смотрел, как она приближается.

Кожа у женщин была светлой, волосы завиты, в ушах красовались золотые сережки. Такие роскошные дамы обычно не болтаются на автостанциях. Она схватила его за руку, воскликнула:

– Сыночек! – Прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди. – Má xin lỗi con [8], Фонг! – Голос у нее дрожал, когда она называла себя его матерью и молила о прощении. Потом женщина подняла на Фонга полные слез глаза: – Я… я оставила тебя, когда ты был младенцем. Мне очень-очень жаль.

Эти слова будто донеслись из другого мира, такого далекого, что, добравшись до Фонга, они утратили всякий смысл. Вежливо назвав незнакомку тетушкой, он переспросил, что она имеет в виду, и отступил на шаг, оглядывая ее с ног до головы. Ей было около сорока. По возрасту она годилась ему в матери.

– Тут слишком много народу. – Она промокнула глаза платком и сделала жест в сторону людей, которые таращились на них с тротуара и из закусочных. – Поехали, я кое-что тебе покажу. Тогда ты мне поверишь. – Незнакомка, обернувшись, махнула рукой в направлении велорикши.

– Вы только что сказали, что вы моя мать? – Ему хотелось взять ее за плечи и трясти, пока она не скажет правду.

– Да. Так я и сказала, сыночек. – Потянув молодого человека за рукав, она села в кабинку велосипеда рикши.

Фонг забрался туда следом за ней. Женщина дала адрес, и рикша, наклонившись вперед, стал с усилием крутить педали.

– Если вы моя мать, то скажите, где вы меня оставили? Перед каким приютом?

В случае правильного ответа он собирался спросить ее насчет родимого пятна, а еще гадал про себя, как она узнала расписание его автобуса. Или она долго-долго ждала тут, чтобы с ним поговорить?

– Тс-с! – И женщина снова всплакнула, а потом высморкалась в носовой платок. – Погоди, сынок, с вопросами, посмотри сперва на вещи, которые я хочу тебе показать, и тогда все поймешь.

Фонгу трудно было терпеть, но женщина спрятала лицо в ладони. Ее плечи содрогались, а подавленные рыдания всколыхнули что‐то в самой глубине души молодого человека. Высокая стена, которую он возвел, чтобы себя защитить, начала рушиться, оставляя его уязвимым. Женщина взяла Фонга за руку, и он ощутил идущее от ее пальцев тепло – тепло, о котором он так часто грезил ночами в последние восемь лет, когда компанию ему составлял лишь холодный ветер. Дрожь незнакомки перекинулась на него, он тоже начал трястись. Внутри что‐то сломалось, и слезы, которые он сдерживал годами, наконец полились из глаз. Они катились по лицу, жгли веки, туманили взор. Раньше Фонг думал, что никогда не простит мать, но в тот миг решил: если эта женщина сумеет доказать их родство, он поможет ей победить призраков прошлого, чтобы они могли вместе строить будущее.

Рикша сбавил ход и остановился. Они очутились перед двухэтажным домом. Сияющий мужчина средних лет открыл дверь и пригласил их