– Понимаешь, нужно обращать меньше внимания на действия людей и стараться понять мотивы этих действий. Твои родители… должно быть, у них имелись веские причины, по которым тебе пришлось с ними разлучиться. Я надеюсь, ситуация изменилась и теперь они смогут о тебе позаботиться.

– Но, зи, как же я их найду?

– Бог укажет тебе путь. – Монахиня сняла через голову свои четки и надела их на шею мальчика. – Вверь себя Божьей любви.

Фонг дотронулся до блестящих деревянных бусин, самого ценного достояния своей наставницы. Вдруг цепочка расстегнется или порвется, когда он залезет на дерево?

– Тетушка, я не могу…

– Отныне ты будешь их носить. А Бог станет тебя защищать. Не забывай каждый день молиться, сынок.

* * *

Раньше Фонг не сомневался, что сестра Ня любит его слишком сильно, чтобы оставить совсем одного на белом свете, поэтому, когда она умерла, мальчик так крепко в нее вцепился, что соседям пришлось его оттаскивать.

– Зи! – кричал он, когда тело монахини, завернутое в соломенную циновку, опустили в свежевырытую прямоугольную яму. Мальчик рвался к названной тетушке, но соседи держали крепко. Фонг не хотел, чтобы ее поглотила земля, чтобы они разлучились навсегда. Ей будет слишком холодно под слоем темной почвы, ведь у них не нашлось денег даже на гроб.

После похорон начался долгий ливень. Фонг выл, а вдалеке грохотал гром. Мальчик колотил кулаками по кровати, которую раньше делил со своей наставницей, а в небе сверкали молнии, разрывая темное небо на миллион частей.

Когда слезы Фонга высохли и все вокруг стихло, он познал, каким тяжелым и глубоким бывает горе, и впервые понял истинную суть одиночества. Оно грызло изнутри, как термиты грызли их жалкую мебель.

Фонг сделал сестре Ня алтарь, зажег маленькую свечку, помолился, чтобы Бог принял ее душу на небесах и защитил его на земле. Он спрашивал, не попытаться ли ему уехать, ведь ничего другого не оставалось и единственной его надеждой было найти родителей. Соседи дали ему кое‐какой еды, но было ясно, что им вскоре придется вернуться к собственной борьбе за жизнь. Через несколько дней Фонгу приснилась сестра Ня.

– Вернись в приют, – сказала она. – Может быть, твоя мать тоже отправилась туда и ищет тебя.

Мальчик опасался, что не сможет выбраться из деревни, но ему это удалось. Возможно, охранники сжалились над ним и не стали ловить, увидев, как он проскальзывает мимо. Впрочем, на лицах тех, кто встретился Фонгу на оживленном рынке, куда он осмелился зайти после целого дня пути, никакой жалости не было. Кто‐то взъерошил его курчавые волосы, дернул за ухо. Люди смеялись над ним, скандируя: «Mỹ lai, Mỹ lai, mười hai lỗ đít», что значит «американец с двенадцатью задницами». Какой‐то мужчина толкнул его без всякого повода и воскликнул:

– Ну здоро́во, америкашка черномазый. Войну ты проиграл, так почему бы тебе не свалить домой?

Люди и прежде говорили Фонгу гадости, но сестра Ня всегда была рядом, чтобы защитить воспитанника от сочащихся ядом слов. Без нее оскорбления ранили, будто ножи. Внутри рос сильный гнев, похожий на разгорающееся пламя, жар которого лишил мальчика страха. Он решился на воровство: украл горстку арахиса, яблоко, апельсин, яйцо, которое выпил сырым. В ту ночь, когда его усталое тело утопало в сухой рисовой соломке, оставленной каким‐то продавцом, Фонг вспоминал, как сестра Ня делала ему из соломы игрушечных зверушек, как сплела ему соломенную шляпу, как готовила из риса многочисленные блюда. По щекам текли слезы, ноздри щекотал слабый рисовый запах, и мальчик мысленно пообещал сестре Ня выжить – и ради себя, и ради нее. Он прижался лицом к ее четкам и письмам, напитываясь любовью покойной и мысленно повторяя историю, которую та ему поведала.

На следующий день Фонг успешно залез в чужой карман. Правда, пришлось убегать с рынка, крепко зажав деньги в кулаке, а следом мчался тип, которого Фонг обокрал и который пнул его накануне. Сандалии Фонга развалились, он мчался босиком, камешки впивались в ступни, и боль заставляла бежать еще быстрее. Он сбавил темп лишь спустя долгое время. Вокруг не было ни души, лишь деревья и птицы, которые чирикали ему слова ободрения. Фонг выбрался на шоссе, и какой‐то водитель подбросил его в Хокмон. Стоя перед приютом Фу Лонг, мальчик неотрывно смотрел на дерево бодхи, на многочисленные ветви и переплетенные корни, и представлял, как его мать тянется вверх, привязывает к ветке сумку из осоки, а потом уходит, не оглядываясь. Ему слышался собственный плач.

Здание приюта отдали под нужды армии. От одного вида солдат Фонг сжался, как улитка, которая втягивается в свою раковину. Но потом собрал все свое мужество и задержался перед воротами в надежде наткнуться на мать. Понадобилась почти неделя, чтобы он понял, как глупо себя ведет: ему ведь даже приблизительно не было известно, как она выглядит.

Фонг добрался до Сайгона и стал там тем, кого называют bụi đời – буй дой, «пыль жизни». Он ненавидел это прозвище, которым обозначали всех бездомных, тем самым словно отказывая каждому из них в индивидуальности. Многие из его знакомых буй доев были наполовину американцами. Как и они, Фонг спал на улице, дрался за еду, воровал. Стал членом банды. Через несколько лет такой дикой жизни он вломился в какой‐то дом и украл велосипед. Его схватили и отправили в исправительный лагерь, который находился высоко в горах Ламдонга.

Там ему в первый же день сказали, что он cặn bã xã hội, то есть принадлежит к отбросам общества, и ему самое место на каторге, чтобы труд мог его перевоспитать. В лагере были и другие полуамериканцы, а еще преступники и бывшие солдаты, сражавшиеся против коммунистов. Тут царили строгие правила, обязательные для всех. Часовые стреляли в любого, кто совершал попытку побега.

Сейчас, в свои пятнадцать лет, Фонг больше не выглядел ребенком. От солнца кожа потемнела еще сильнее, руки стали мускулистыми, жесткие волосы курчавились. Ему полагалось работать не меньше взрослых. Вместе с остальными он валил деревья, мотыжил, копал, превращая сухие каменистые земли в поля, где можно растить маниоку и батат. Желудок у юноши постоянно урчал от голода: во время приема пищи на каждого заключенного приходилась единственная плошка риса и несколько долек овощей. Люди вокруг него теряли сознание, умирали от всевозможных болезней, эпидемии которых то и дело случались в лагере. Сам Фонг подхватил малярию, но ему повезло выжить.

Каторжная работа заставила его еще сильнее тосковать по сестре Ня. Фонг чувствовал, что подводит ее, когда