– Фонг… – Монахиня с усилием приподнялась. – Мистер Тхонг, целитель, сказал, что у меня в животе сгусток и он растет.

– Он имел в виду, что ты ждешь ребенка?

– Нет, совсем другое. – Она со смешком взъерошила ему волосы. – Ох, обожаю эту твою невинность, да и вообще всё в тебе.

Он просиял от ее смеха.

– Я не забыл, тетушка. Приют Фу Лонг. Сумка из осоки. Ветвь дерева бодхи. Ты нашла меня в феврале тысяча девятьсот семьдесят второго года и дала мне имя Фонг. – Мальчик помолчал. – Зи, а кто‐нибудь приходил меня искать?

Печаль разлилась по лицу монахини, а потом исчезла так быстро, что Фонг едва успел ее заметить.

– Грустно это все, сынок. Но где бы твои родители ни были, они наверняка о тебе думают.

– Они не хотят меня знать. Они выбросили меня, зи!

– Пожалуйста, никогда так не думай. Раз тебя положили в сумку, а ее подвесили на дерево, значит, тот, кто это сделал, постарался о тебе позаботиться, волновался. А война… она была ужасной.

– Мой отец… думаешь, он американец? Меня все время дразнят черным американцем. Ненавижу это прозвище!

– Должно быть, твой отец – красивый мужчина. У тебя его кожа, его волосы. – Сестра Ня провела по кудряшкам мальчика. – Когда я продавала в Сайгоне открытки, чтобы добыть денег на наш приют, чернокожие солдаты довольно часто их покупали. Некоторые даже не брали сдачу. Твой отец может быть одним из них, Фонг.

– Они были такие хорошие? А как выглядели?

– Большинство совсем молодые. У некоторых кожа такого же цвета, как у тебя, а у некоторых гораздо темнее, прямо как уголь. Одни солдаты относились ко мне очень дружелюбно, но другие подозревали, что я замаскированная коммунистка и прячу под облачением ручную гранату. Они направляли на меня автоматы или велели проваливать. Понимаешь, они же просто мальчишки… мальчишки, которые боятся войны не меньше моего.

Фонг попытался представить отца, но образ выходил расплывчатым, словно скрытым слоями тумана. Раньше мальчик всегда считал отца хорошим человеком, но теперь начал сомневаться.

Сестра Ня открыла другой конверт и дала ему две фотографии. Одна запечатлела большое дерево бодхи и ворота приюта Фу Лонг. Со второй ему улыбались три женщины в окружении сияющих ребятишек.

– Вот это ты, – сказала монахиня, показывая на крошечного мальчугана.

Фонг принялся рассматривать фотокарточку. До чего счастливый у него тут вид! И у сестры Ня тоже. В платке и длинном платье она выглядит такой молодой, такой полной жизни. Ему бы хотелось, чтобы все они могли снова отправиться в приют и жить там одной семьей.

Потом он заметил на снимке Миенг и подумал, вернется ли та когда‐нибудь или нет. Покидая приют, сестра Ня взяла с собой и ее. Но когда Миенг исполнилось пятнадцать, она сбежала с чужим мужем, прихватив с собой все их сбережения, которые сестра Ня закопала под кроватью.

– Ты знаешь, где они теперь? – Фонг показал на людей с фотографии, а сам, щурясь, пытался припомнить имя или лицо хоть кого‐то из них.

Ничего не вышло. Его вырвали из безопасного кокона приюта, когда он был трехлетним малюткой.

– Некоторые дети, наверное, у своих родственников, – ответила монахиня. – Перед самым падением Сайгона у нас совсем не осталось денег, поэтому я написала матерям, которые оставили своих детей в приюте. А еще мы размещали объявление о том, что ищем приемных родителей.

Как бы юн ни был Фонг, он понял, что у сестры Ня не было возможности связаться с его родственниками и что вьетнамские семьи, уж конечно, не хотели брать к себе темнокожих детей, таких, как они с Миенг. Их в приюте было всего двое.

– Остальные монахини вернулись в свои семьи, но я решила поселиться тут, чтобы мы могли и дальше жить вместе, втроем. – Взгляд сестры Ня был отстраненным. – До того я никогда в жизни не занималась сельским хозяйством, так что мне пришлось многому научиться.

– Мне очень жаль, тетушка, что ты тут со мной застряла.

– Никогда больше так не говори. – Голос наставницы стал строгим. – Ты лучшее, что есть у меня в жизни. Ты дар Божий.

Фонг смахнул с глаз слезу. Должно быть, Бог действительно есть, раз на свете живет такой добрый человек, как сестра Ня. Мальчик снова наполнил чашку и потребовал, чтобы монахиня все выпила. Он решил впредь лучше о ней заботиться.

– Зи, – начал Фонг, прочистив горло, – я кое-чего не понимаю… Мне ясно, что все люди вокруг сейчас живут не очень хорошо, но почему многие так нас ненавидят?

– Ох, сынок, на самом деле у них нет к нам ненависти. – Сестра Ня снова с ностальгическим выражением лица посмотрела на фотографию, а потом аккуратно убрала оба снимка обратно в конверт. – Власти объявили таких, как мы, пособниками врагов, поэтому все нехристиане держатся от нас подальше, чтобы не нажить неприятностей. Если соседи на нас и злятся, то лишь потому, что им нужно вымещать на ком‐то свой гнев. Некоторые из них раньше были состоятельными людьми, жили на виллах, ездили на собственных машинах. А потом все это у них внезапно отобрали, заклеймили их капиталистами и выгнали из собственных домов.

Она объяснила, что война окончилась девять лет назад, но борьба не прекратилась: правительство отправляло людей, которых считало осколками старого режима, в исправительные лагеря и Новые экономические зоны, чтобы превратить их в преданных граждан. Жесткое эмбарго, наложенное на Вьетнам Америкой, делало жизнь еще сложнее, люди становились озлобленными. Фонг понимал не все, что говорила его наставница, но вспомнил, как громко вопили их соседки, мать и две дочери, вернувшись с поля и обнаружив, что к икрам у них присосались пиявки. Он никогда не забудет, с какими недовольными лицами эти женщины сидели потом на корточках в общем зале с сестрой Ня и остальными жителями деревни – по вечерам всем полагалось распевать песни, восхваляющие новое правительство. Во время таких собраний люди, которых нещадно кусали комары, слушали страстные речи правительственных агитаторов о том, что каждый должен восстанавливать родину своим трудом и осваивать пустующие земли, чтобы бороться с нехваткой продовольствия во Вьетнаме, а также о том, какие гады американские империалисты. Эти речи вместе с ежедневными передачами по радио, где речь шла о преступлениях американцев, разжигали в Фонге чувство вины. Они служили постоянным напоминанием о том, что он появился на свет неправедным путем. Мальчик был уверен, что соседи не общаются с ним именно из-за речей