Я ехал домой на заднем сиденье «Волги», опустошённый. С деревянной головой и парализованной волей. Дойч… Их фаре цу хаузе?.. Как сказать по-немецки: армия сделала из нас человечков, а гражданка за две недели превратила в свиней? В каком году был третий съезд РСДРП? Чёрт побери, как я поступлю в универ? А может, я стал уже алкоголиком? Нет, нет! Что это я? Я пить больше не буду! Главное – отлежаться!

18

Как живёшь, забывшая меня,

В полированном, прохладном быте?

Избежала юного огня,

Приземлилась в кухонность событий.

Жизнь твоя – обычным чередом:

Умный муж, со службой и достатком,

В выходной за кухонным окном —

Гости, гости, чинно, по порядку…

Но порой под розовый закат

Грусть найдёт неясная, усталость.

За плечо скользнёт украдкой взгляд —

Это я… что от меня осталось…

В июле я поплёлся сдавать документы в приёмную комиссию. Всё делал трудно, нехотя (выпивки не прекращались до последнего дня). Что-то во мне надтреснуло, хотелось уползти в тень. Сестра и отец вытаскивали меня на свет, будто кота из-под дивана. «Зачем тогда мучил?! Мы с ног сбились, искали тебе учебники, чтобы выслать!..»

И шёл в университет, как на казнь. От вина подскочило и не падало артериальное давление, голова кружилась. В здании с колоннадой, где учился сам Ленин, терялся в огромных сумеречных коридорах, с множеством кабинетов, расписаний, лиц, профессуры и щебечущих стай. Боясь завалиться не в ту группу, сесть мимо стула, нечаянно раздавить сорок пятым размером чью-нибудь лапку. После службы в режиме порядка хаос подавлял, – и будто в мороке видел этих отличниц, медалисток на тонких, как у птичек, ножках, обсевших сладкую гуманитарную ветвь, звучно откусывающих над ухом яблоко, пожирающих, как хомячки, бутерброды…

На сочинении сидел в актовом зале, думая, куда идти работать. Сидел больше часа, глядя на чистый лист с гербовой печатью. Темы сочинения были ужасные, даже свободная. Хотелось на улицу, на свободу. Там чудилась девушка. На «сковородке», у памятника Ленину, в своей замшевой мини-юбке, с копной жёлтых волос. Она была печальная, будто её оговорили. Будто хотела сказать: «Что же ты? Я не предавала тебя!»

Преподаватели не дали мне завалить ни одного экзамена.

А отец решил купить второй костюм.

Повёл в магазин одежды на углу улиц Чернышевского и Ленина. С покупкой отправились в университет, который находился невдалеке, – посмотреть на списки зачисленных. В прохладном холле, теперь уже притихшем, нашли доску объявлений с тысячью фамилий прошедших конкурс. Я начал читать список истфилфака, длинный, в несколько листов. Отец стоял рядом и, глядя на стенд, шевелил губами. Своей фамилии в списке я не нашёл, пробежал ещё раз – нет. Повернулся и пошёл. Отец со свёртком едва за мной поспевал, отчего-то прихрамывая.

Мы стояли у колоннады, я курил.

– Пойду работать, – сказал я.

– Почему? – отец вытягивал из моей пачки сигарету; курил он в исключительных случаях.

– Почему-почему… Надо!

«Зачем всё это? Всё одно без неё я жить в этом городе не смогу, – думал я. – Если уехать на БАМ…»

– А учиться?

– Где?

– Здесь.

– Бать, нет в списке моей фамилии…

– Как нет? – сказал отец. – Есть!

Я упёр в него взгляд, как рею. Пошёл обратно.

Фамилия моя среди имён зачисленных студентов стояла самая первая.

Вот так всю жизнь был в хвосте списков. Привык, что не доходит очередь. Иногда наряду с лопатами, граблями не хватало и новогодних подарков. Но больше было пользы. Когда по алфавиту в полуобморочном классе вызывали на расстрел – читать наизусть стихи о «пароходе и человеке» или «Песнь о Буревестнике». Уже пали несчастные буквы «К, Л, М, Н». Однако не истреблённые ещё «О, П, Р…», как щиты, прикрывали до звонка мою личность с ментальным шевроном, где значилась буква «С». Здесь же щиты раздвинулись, как ловушка в римском легионе. И, если б не отец, я долго бы не знал, что стал студентом.

Эпилог

Недавно в берсенёвском сельмаге разговорился с гастербайтершей из Украины. И вдруг узнал, что она из-под Одессы. Спросил, не слыхала ли она о Викторе Геращенко.

– Геращенко? – она выкатила глаза. – О, это наш олигарх!

По моей просьбе она описала его внешность. Всё сходилось.

– Кстати, моя сестра, – отметила дивчина с лукавой улыбкой, – с ним встречается…

Я попросил её связаться с сестрой, принёс из машины и подписал для Геращенко свою книгу.

– Хорошо, я передам, – сказала продавщица, – но домой поеду только на Новый год.

Тогда ещё был ноябрь.

Я частенько заезжал в этот магазин, болтал чепуху. Не знал, что у продавщицы начались проблемы с хозяйкой магазина. Перед Новым годом она уехала и в Берсенёвку уже не вернулась.

Я начал искать Виктора в Интернете. Но всюду выскакивал старик Геращенко – директор Центробанка РФ…

С фамилией Овечкин я столкнулся раньше. Ещё когда ездил из Москвы в отпуск. Недалеко от Нижнего в мотеле разговорился с местными мужиками. Они сказали, что был в тех местах такой Сашка Овечкин. В начале девяностых руководил рэкетом, на «девятках» догоняли и грабили фуры.

– Убивали? – переспросил я, чувствуя внутренне напряжение и саму разгадку…

– Водителей завязывали в мешках и оставляли в фурах. Забирали только товар.

Я угостил водкой незадачливых мужиков и продолжал расспрашивать. «Да, примерно моих лет, – отвечали мне. – Да, блондин. Может, и футболист, кто в футбол тогда не играл-то?!» Году в девяносто пятом здешнюю братву стали выбивать. Рэкет стал переходить к милиционерам. В соседних «Двориках» возле закусочной Сашку расстреляли из автомата.

– Шуру?

– Нет, его звали Сашка!

Нашёл я и Наталью. Совсем недавно, совершенно случайно. Через Интернет. Она искала в Москве вакантное место инженера-проектировщика. Разбудил тотчас, несмотря на глубокую ночь. Звонок её тронул. Она сообщила, что живёт одна, есть дети. От встречи я отказался. Мы переписываемся и созваниваемся. Уже начали ссориться – мы такие же, как и тогда, неадекватные.

Июль, 2011

Москва – Третий Рим.

И четвёртому не бывать

В случае схожести судеб героев повести с судьбами реальных людей, прошу считать это совпадением.

Автор

1

Шеф лежал посреди паркетного зала, – и ещё издали, от дубовых дверей, входящих пугали большие подошвы неуклюжих ботинок, которые высоко торчали из гроба носками врозь. К гробу можно было подойти не ближе трёх метров.