Вошёл её отец.

– Пора. Через двадцать минут обед, – сказал прапорщик.

Мы стали подпоясываться ремнями. Когда прапорщик и Пилаг вышли, я произнёс, краснея:

– А можно вам написать? С нового места.

Глядя на меня, она отчеканила:

– Гомельская область, Петриковский район, посёлок Мышанка, Левченко Наде!

Порою так везёт, что краснеешь от стыда. И вся шерсть на тебе, всё, что может налиться кровью, – всё встаёт дыбом!

Я рассматривал её, и она будто растворялась в стене – юная, откровенная, словно разверстая. В тумане смеялись глаза.

Я взял её ладонь и поцеловал пальцы с чернильными пятнами.

Выходил через переднюю. Минуя крыльцо с висящим фонарём, почувствовал, что такой момент уже был в моей жизни…

Прошёл по тропе и обернулся. Вот оно: фонарь! Оттуда, из тех бесконечных пасмурных сумерек утра. Когда мы бежали, вывихивая о булыжник ноги, к поросшему бурьяном песчаному полю.

Но этот ли? Я ещё раз обернулся… Однотипных розовых домов с крылечками стояло несколько в ряд. И почти над каждым крыльцом висел фонарь.

Вечером приехал офицер-покупатель. Щеголеватый, узколицый, с широкой тульей фуражки, загнутой вверх с таким шиком, что с неё мог взлететь палубный истребитель. Он был немногословен и очень много курил.

Сержанты упаковывали тушёнку в вещмешки, подшивали парадку, в которой предстояло ехать. Рудинский ещё не получил повышения после нашего выпуска и был одного с нами звания. На него смотрели нагло, вот-вот подденут. Он это чувствовал, и старался держаться в отдалении. Я не испытывал ни злорадства, ни чувства удовлетворённой мести. Наоборот, наблюдая, как он стушевался, как по-мальчишески хлябают его голенища, когда он удалялся по длинному паркетному коридору, нагнув голову с тугим ребячьим вихром, испытывал к нему жалость, и даже какую-то свою вину.

В целом он не был мелочным, мстительным. Чрезмерно исполнителен – да. Возможно, при другом раскладе мы могли бы стать приятелями.

Позже в общаковой жизни, общаясь с людьми более трудными, я заметил следующее: прояви к человеку уважение – и даже злыдень растает. Станет тянуться к тебе. А порой поразит тёплой искрой, которую явит из уюта своей крысиной норки.

4

Утром я проснулся со свежей головой, крепко выспавшийся. Но с такой глубокой грустью в душе, что хотелось рыдать.

Я уже не был тем сопляком, что привезли сюда в мае. Уже не смеялся над генералами и воинством. И сам вот-вот отъеду с вещмешком за спиной, будто на фронт. Оставлю тут невесту. Спору не было, я обязательно на ней женюсь.

Обхватив руками голову, я сидел на койке, чуть покачиваясь от сознания счастья. Кто-то тронул меня за вихор.

– Жрать!..

В столовой жевал, не чувствуя вкуса еды. Слушал речи, не понимая.

Нас было семеро. Все – в Забайкалье. Щеголеватый капитан, развеваясь клёшами на мокром ветру, вёл нас по мостовой.

Железнодорожная станция находилась в левой части городка. Дом Нади оставался правее.

У дороги стоял в тупике допотопный паровоз, чёрный, с облезлой звездой на передке. На нём мы проходили практику. По двое залезали в машинный отсек, где должны были откручивать и закручивать гайки. Вместо этого по очереди спали на рифлёном полу, согнувшись калачиком. Прощай, паровоз!

Вот и КПП, второй пост на стройке. Скоро здесь будут пить одеколон другие желторотики. Вот и околица…

Мы поднялись на перрон. Внизу лежали песчаные откосы, заросшие полынью и лебедой. Я всё смотрел на дорогу, не подъедет ли…

Но откуда она знает!

Но ведь это моя жизнь! Моя!..

Со стороны элеватора подъехал «уазик». Из него вышел кто-то в цветной куртке. Это была она! Узнала издали. И, стянув с головы шапочку, побежала к перрону. Ткнулась кулачками мне в грудь, царапнула щёку обветренными губами.

– Я думала, ты вечером придёшь, – упрекала она, плача. – Зачем не пришёл? Ведь бывают в жизни встречи, которые… Я думала, ты всё это понял.

Я целовал её щёки, тёплые, как оладьи. Волосы её пахли – не мятой, не имбирём, не цветами, – они ничем не пахли. Взлетая, лишь щекотали ноздри. Ветер приносил от железной дороги запах машинного масла и шпал.

На шоссе, возле «уазика», стояла её бабка. Она неотрывно глядела в нашу сторону. И, щерясь от религиозного напряжения, истово крестила нас издали образом в рушнике. Поддерживая её под руку, рядом стоял и судорожно кашлял прапорщик. А прямо у вагона ходил вокруг нас разбитной цыган. В жёлтой рубахе и яловых сапогах. Вскинув гриф гитары, то смеясь, то плача, он пел:

Ах ты, сорока-белобока,

Ты научи меня летать.

А не далёко, не высоко,

А прямо к миленькой в кровать.

Гоп, я чепурелла!..

Гоп, я парабелла!..

Гоп, я тули-тули я…

Забайкалье

1

В Забайкалье ехали пять суток. Сержантская команда человек в тридцать. На станциях закупали водку и гудели в вагоне, как шмели. За окном мерещились Гомель, Москва, ночные огни Свердловска, утренний блеск снегов в Новосибирске. Ещё до Омска разразилась драка с перепившимися рекрутами-пограничниками из соседних вагонов. Благо проход узкий, и вооружённые автоматами солдаты-покупатели разделили нас, заблокировав двери.

Ночью не спалось. Спускался с полки к столику, где беседовали сержанты. Выпивал водки, забирался обратно и смотрел в окно. Остро ощущал казённость своей судьбы. А поезд всё больше отдалял от мест, где я оставил свои следы.

Лицо земли – как писчая бумага. А страшная доза радиации, как канцелярская присыпка, сохраняет людской почерк. После чернобыльского взрыва жители оставили Мышанку, как племена майя свои города. Прошли годы, десятки лет. К ногам человечества, как жертвенная овца, рухнуло новое тысячелетие. Сменились эпоха и моя возрастная категория. Будущее уже не кажется безразмерным хаосом. Теперь оно, как в каталоге, скрупулёзно распределено по ящичкам, по срокам. Где лежат скудные чеки на доживание и нет места нецелесообразностям. И я уж не пытал себя, что соберусь налегке, поеду и увижу Мышанку…

Свою полуразрушенную казарму из красного кирпича, похожую на развалины Брестской крепости, лица солдат тех лет и даже их редкую письменную перекличку я увидел на мониторе.

В Мышанке до сих пор живут два человека – парень и сельский учитель. Оба – добровольные хранители местных достопримечательностей. Вижу их как библейских ключников, в сверкающих радиацией мантиях. Один идёт к брошенной школе. Другой – к воинской части.

Учитель косит во дворе траву, содержит в порядке парты. И, глядя в мир, уже и на учителя не похожий, а больше – на истопника, улыбается той