— Снимите шляпы, уважаемые граждане! — что-то чересчур уж весело гаркнул Павлик. — Вы стоите перед святилищем цирковой науки… А что, чем плох?

Мы стояли перед давно не крашенным зданием. Какая странная архитектура! Низенькое круглое кирпичное строение, да еще покрытое сверху высоким остроконечным куполом. Что это — невероятных размеров старый клоунский колпак или выцветший елочный фонарик для детей-великанов?

Были у этого «святилища» даже парадные двери. Но перед ними торчали, словно часовые, высокие стебли пропыленной травы. Давно, видно, не ступала здесь нога человеческая. Вход оказался сбоку, в заборе. Павлик толкнул ногой калитку, и мы вошли во двор техникума. Из-под ног у нас взвилась стайка галдящих воробьев и уселась на крышу кособокого деревянного сарая, из которого доносился стук копыт и заливистое лошадиное ржание. Чуть дальше двор загромождали три огромных облезлых фургона. Вот оно, общежитие-то! Веселые лица иногородних студентов уже торчали из узких дверей фургонов.

— Привет трудягам! — помахал им рукой Павлик и уверенно шагнул к дверям техникума.

Узкий коридор привел нас к какому-то фанерному ящику. На дверце ящика висела стеклянная дощечка с внушительной надписью: «Канцелярия». Здесь, в этой фанерной канцелярии, секретарша вручила мне студенческий билет. Кусок глянцевитого картона, он открывал дверь в мир загадочный, сказочный и тревожный…

Из глубины этого мира уже доносился многоголосый банный гул. Павлик потащил меня внутрь здания.

У входа нас остановил мрачного вида человек с обвисшими усами.

— Предъявляй студенческие, ребята!

— Пора бы, Вавилыч, своих в лицо уже знать, — строго сказал Павлик и, не предъявив билета, прошел внутрь.

А я с удовольствием показал Вавилычу свой билет. Я бы показал его еще хоть двадцати Вавилычам, но, к сожалению, таковых на моем пути больше не оказалось.

И вот я на пороге странного мира. С ума сойти, да ведь передо мной настоящий цирк! Конечно, не такой, как Первый московский, это маленький, обшарпанный, но все же цирк. В центре круглого зала, как и в Первом цирке, помещался манеж. Я уже знал от Павлика, что арену в цирке называют манежем. Здесь манеж был засыпан грязноватыми опилками. На опилках лежал облысевший ковер. И опять же, как в Первом цирке, манеж окружал барьер. Невысокий деревянный барьер был обтянут сверху серой, замызганной мешковиной. За барьером, словно круги по воде, расходились во все стороны места для зрителей. Имелась даже ложа с фанерными бортами, гордо занимавшая центральное место над главным входом в манеж.

Шла последняя репетиция студентов-выпускников, и развернувшуюся перед моим изумленным взором картину по размаху можно было сравнить разве лишь с гоголевской Запорожской Сечью.

Пестрота костюмов, удаль, веселье — все было здесь! Все кувыркалось, скакало, вздымалось, стояло вверх ногами и сотрясало воздух восклицаниями, вскриками, хохотом и даже пением…

Ахнув на весь цирк, кто-то взлетел и перевернулся в воздухе. Рядом со мной воздвигалась целая пирамида из орущих, спорящих человеческих тел. И тут же на барьере стоял кудрявый парень, подбрасывал вверх ярко раскрашенные фанерные кольца и во все горло искажал мотив популярной песенки «Кукарача». Даже под самым куполом раздавалось бормотание. И там трудился выпускник, покачивался на трапеции, балансируя на голове.

Но все покрыл зычный голос голенастого верзилы:

— А ну, братва, расступись, скручу полтора пируэта!

Все закричали, заулюлюкали, давали голенастому «кураж». А тот вихрем ворвался на манеж и, оттолкнувшись от лысого ковра, штопором врезался в воздух да закрутился так, что только мелькнули его длинные ноги и, сорвавшись, улетели неизвестно куда его спортивные тапочки.

Павлик в этой «запорожской» обстановке чувствовал себя Тарасом Бульбой. У него тут оказалось полно знакомых. Он шел вдоль барьера и сеял вокруг приветствия и папиросы. И вот уже кто-то бросил репетицию и потащил Павлика к стоявшему в проходе пианино. Знакомые аккорды фокстрота «Аллилуйя» тут же с треском вырвались из-под крышки расстроенного инструмента и врезались в общий шум и разноголосицу.

Никем не замеченный, присел я в сторонке на места для зрителей. Так вот где предстоит мне провести несколько лет и познать тайны своей необычной профессии? Бурлящий, орущий котел. В голове у меня гудело от оглушающего крика и хохота. А на душе, странное дело, вдруг стало легко и спокойно. С каждой минутой я с удивлением убеждался: все мне здесь нравится. Нет, я теперь ни в чем не раскаивался и ни о чем не жалел. Меня даже охватила гордость. Да и я здесь не посторонний и скоро сам стану участником этого неудержимого извержения энергии и силы.

Вскоре выяснилось, зачем пригласили в техникум нас, новичков. Мы должны были подготовить помещение цирка к выпускному вечеру.

Мне нравилось таскать в манеж свежие, пахнущие смолой желтые опилки, разравнивать их граблями, выбивать ковры, раскатывать на барьере дорожки. Это работа парней. Девчата вешали занавески, мыли окна и места для зрителей. Павлик категорически заявил: белый клоун — интеллектуальный человек и не приспособлен для выбивания и таскания. Он все больше сидел на местах, покуривал и острил. И только когда в зоне работ появлялся кто-либо из начальства, интеллектуальный человек хватал корзину с опилками и натужно кричал:

— А ну, ребятки, давай нажмем! Не отставай, родимые!

Когда работу закончили, был зачитан список счастливчиков, удостоенных чести стоять вечером на представлении в проходе в специальной цирковой рабочей одежде — в униформе, и помогать выпускникам в их выступлениях. Конечно, всем хотелось в униформу, но требовалось только восемь человек. Я остался за бортом. Зато Павлик получил головокружительное назначение — роль шпрехшталмейстера. Шутка ли, он будет стоять впереди всех униформистов в черной бархатной толстовке и объявлять номера программы. А может, даже подыгрывать клоунам. Везет же этому Павлику!

Наступил вечер. Все было готово к началу представления. Цирк сверкал чистотой и выглядел очень нарядным. Был приглашен духовой оркестр. Народ заполнил все места до отказа. Непонятно — то ли это были родственники и знакомые выпускников, то ли неизвестно как просочившиеся жители окрестных улиц.

Павлик с программкой в руке сновал, как ткацкий челнок, из кабинета директора за кулисы и обратно. Вид у него при этом был такой деловой, что кто-то крикнул ему с мест:

— Товарищ директор, давай начинай!

Павлик покраснел от удовольствия.

— Ничего не могу поделать, граждане, еще не приехала приемная комиссия из Центрального управления госцирками.

Наконец комиссия приехала и долго рассаживалась в фанерной ложе. На манеж вышел заведующий учебной частью,