К Колиным ногам жалась Мина; морда ее выражала важность, и это делало собаку похожей на маленького чиновника, вдруг оцененного по заслугам и поставленного во главе учреждения; переход от выслеживания мухоморов к настоящей охоте для собаки был, возможно, равносилен подобному служебному продвижению.

Николай поставил клетку на пол, стремительно выбежал, вернулся с охапкой ветвей и открыл дверцу клетки. Обитатель ее, который до того с шумом рвался на волю, замер, подозревая недоброе.

Слышно было его сердитое, прерывистое сопение.

Наконец он медленно вылез и сразу поднялся, принимая оборонительную позу. Это был мощный бобр; сейчас, когда он стоял на задних лапах, — высотой метр или метр с четвертью. Говорят, что, защищаясь, такой зверь способен справиться даже с волком.

У собаки шерсть поднялась дыбом; она залаяла, но попятилась.

— Мина! — повелительно окликнул Николай.

Собака замолкла.

Бобр приподнял верхнюю губу и сильнее обнажил желтоватые резцы.

Николай продолжал стоять в одном ботинке. Выражение его похудевшего лица с широко раскрытыми глазами было одновременно испуганным и сияющим — выражение человека счастливого и еще не верящего в неожиданное счастье.

Босой ногой Коля пододвинул бобру корм; тот сделал в ответ угрожающее движение и сильно ударил хвостом по полу.

Аристов спросил что-то шепотом. Николай молчал, словно не расслышал вопроса, потом, не спуская глаз с бобра, так же шепотом стал рассказывать, как он заметил этого зверя у вольера в речке, бросился за ним, потерял было след, но снова отыскал, увидел плотину на ручье за Холодным ключом и понял, что бобр оттуда.

Хатка оказалась на берегу, с тремя выходами под воду. Поставил силки у выходов, а собака лаем выгнала бобра из хатки.

— Так и поймал. Очень просто.

— А ботинок где? — спросил Аристов.

— Уплыл, — с тем же сияющим выражением лица неопределенно махнул рукой Николай. — Просто уплыл. Между прочим, новый; будет мне взбучка от Алексея.

Бобра с Холодного ключа на ферме знали. Года два назад погибла его бобриха; дети подросли и перебрались на самостоятельное житье в другие водоемы; оставшись одиноким, старый бобр, как и многие животные этой породы, не стал обзаводиться новой семьей. Но инстинкт звал его на люди, «на бобры», если можно так выразиться. Особенно сильно зверя, очевидно, тянуло к маленьким бобрятам. Это и заставляло его плыть от дому за несколько километров к бобровой ферме. Там характерным шипением, которое мы слышали, он подзывал бобрят. Когда, испуганные обликом одичалого своего родича, они бросались в бегство, старый бобр пробовал удержать хоть одного бобренка.

Резец вонзался в хвост, бобренок в отчаянном рывке бросался вперед, и острый резец образовывал ровный, словно ножевой разрез. Так рисовалась загадочная история ранения бобрят.

Когда Николай окончил, Аристов помедлил и негромко сказал:

— Мы тут посоветовались и решили премировать тебя этим самым бобром, тем более зверь старый и хозяйственной ценности не представляет.

— Меня? Мне?.. — хрипло переспросил Николай, шагнул к бобру, наклонился к нему и стал гладить.

— Укусит! — крикнул я.

В самом деле, бобр сделал угрожающее движение, оскалил резцы, но в ту же секунду замер под рукой мальчика.

— Ты, это самое, действительно того, осторожнее, — пробормотал Аристов и, откашлявшись, добавил — В личное пользование, конечно, передать не имеем права, никак не оформишь. Подарим вашему школьному кружку юннатов, под твое наблюдение и ответственность.

Обратно мы отправились после обеда.

Чтобы доставить бобра в Рагожи, Аристов дал свою линейку с сытой, крепкой маленькой лошадкой.

Проводив нас до ворот, Аристов положил руку на обитое рядном сиденье и невнятно прочитал стихи, которые начинались так:

Бьется сердце у ребра,

В сердце сбереги бобра…

Стихотворение было длинное, и после каждого двустишия следовал рефрен, который Аристов произносил громко, почти как заклятие:

Бобры

Добры!

Светило солнце. Сытая кобыла нетерпеливо переступала с ноги на ногу и с ленивой грацией обмахивалась хвостом. Большой шмель летел низко над землей; клевер, на который он садился, почтительно склонялся под его благодатной тяжестью и неторопливо выпрямлялся после отлета шмеля.

Сиденье было набито сеном, и из редкого рядна с любопытством выглядывали желто-зеленые травинки. Аристов в последний раз произнес свое «Бобры добры!» и махнул рукой на прощание.

Линейка углубилась в лес.

— Назвать его, что ли, «Бобрдобр»? — сам с собой советуясь, пробормотал Николай. — Нет, лучше «Одинокий». Лучше? Или «Добрый»…

— Какой же он добрый?

— Нет, добрый, — повернувшись ко мне, решительно, даже воинственно повторил Николай, придержал вожжами кобылу и просительно добавил — Давайте на Холодный заедем. Тут недалеко, километров пять.

Я согласился, и мы свернули на проселок.

Дорога становилась все уже, сжатая хмурой грядой леса. Николай привязал лошадь к дереву, и мы двинулись пешком. Почему-то Коля взял с собой клетку вместе с ее обитателем. Старый бор перешел в мелколесье, и вдруг среди березок блеснул ручей. Николай оставил клетку на вершине холмика, и мы спустились к берегу. Впереди, у запруды, ручей расширялся, образуя недвижное, дремлющее под солнцем озеро.

По берегу широкой полосой тянулись бобровые порубки; лежали сваленные деревья; речные стрекозы голубыми челноками сновали сквозь невидимую основу. Было странно и трудно представить себе, что это озеро, на вид старое, «природное», заросшее камышом и водяными лилиями, совсем недавно создано семьей бобров, от которой сейчас остался только глава рода.

Из камышей совсем близко с шорохом выпорхнула дикая утка, поднялась невысоко и без страха села на воду у противоположного берега — метрах в восьмидесяти. Мы медленно прошли мимо бобровой хатки, пустой теперь, и плотины. Молодую березу, видимо совсем недавно, бобр подтащил к берегу: на срезе ее повисла капля сока. Все кругом было необычайно красиво, но носило отпечаток покинутости. Вода еле слышно журчала, просачиваясь сквозь плотину.

Мы вернулись обратно на холм и постояли еще немного. Коля поднял клетку с бобром, как бы давая ему возможность полюбоваться плодами его трудов и попрощаться с местом, где прошла вся жизнь.

В Рагожах Коля довез меня до дому, а сам поехал к Шаповалову — устраивать бобра.

Вернулся Николай часа через два, коротко сообщил, что все в порядке, переоделся, взял сапку и отправился на огород.

Огород этот, занимающий весь двор, соток пятнадцать-двадцать, играл в жизни Колобовых значительную роль. Алексей зарабатывал восемьсот рублей, а иную получку не полностью доносил до дому все из-за того же болезненного пристрастия к вину, сто пятьдесят рублей он отправлял бабке в Калугу. Своя картошка, соленые огурцы,