Причина ранения была совершенно непонятна, и, в довершение несчастья, на следующую ночь другой бобренок получил точно такое же ранение.

— Как бритвой, — добавил Аристов, когда Шаповалов замолчал, и, говоря это, резанул левой рукой воздух сверху вниз.

— Может быть, кто-нибудь того… балует? — предположил Шаповалов.

— Да что вы, Матвей Ипполитович, у кого рука поднимется? И зачем? — От волнения на впалых щеках Аристова выступили буроватые пятна.

Матвей Ипполитович собирался вместе с Аристовым расследовать странное происшествие на месте и пригласил с собой Колю. Я попросил, чтобы они и меня взяли.

— Пожалуйста, если охота, — безразлично пожал плечами Шаповалов.

Вышли мы под вечер. Коля захватил еще Мину, пегую, молчаливую и замкнутую собаку неопределенной породы.

Путь к бобровой ферме пролегал лесом. Первые полчаса стена деревьев пропускает еще станционный шум, гудки проходящих поездов, потом все непричастное к лесному миру отодвигается за тридевять земель.

Мы шли узкой тропинкой. Листва нависала над головой и всматривалась в подлесок тысячами блестящих зеленых глаз; узловатые могучие корни в вечном усилии поднимали над собой почву, будто пробуя, хватит ли сил, чтобы приподнять всю землю хоть немного поближе к солнцу.

Лиственный лес сменился столетними елями; тропинку устлали мох, опавшая хвоя; шаги стали неслышными; лес поглотил все звуки и как бы приказывал: «Слушайте!»

Опять ели сменились дубами и березами, на землю легли солнечные пятна — казалось, лес перевел дыхание и успокоился.

Впереди, на тропинке, показалась белка, добежала до середины и надолго замерла. Я раскрыл альбом и карандашом набросал ее силуэт. Коля заглянул через мое плечо и тихо, словно ему неловко указывать безусловно очевидные вещи, заметил:

— Да она же старая, а вы нарисовали будто молодая.

— Старая, конечно, — не глядя на рисунок, кивнул Шаповалов.

Белка продолжала спокойно позировать, но я не рисовал больше, а вглядывался в маленького зверька, страстно желая понять, почему это, по каким признакам видно, что белочка на самом деле стара, а я нарисовал молодую. Я старался уловить различие, сразу бросившееся в глаза Коле, с грустью понимая, что мне это не по силам. А я люблю природу.

Жизнь научила многих из нашего поколения точно определять разрывы снарядов, мин и бомб различных калибров, забрав на это время, которое могло быть использовано и на изучение леса, и на многое другое. Я воспринимал природу «в общем и целом» и понял это вдруг с печальной ясностью, как понимает свою беду музыкально неграмотный человек, когда взглянет во время концерта на соседей и увидит задумчивые, незащищенные, как бы прозрачные лица, позволяющие проникнуть в душу далее самого скрытного человека и различить все не передаваемые словами переходы чувств, вызываемых музыкой.

Самое большое счастье на земле — это, может быть, иметь право сказать про себя, как автор «Скифов»: «Мне внятно все», и самое большое несчастье — воспринимать окружающее «в общем и целом».

Белка вдруг сжалась и прыгнула на дерево, мелькнула в листве красноватой искрой и исчезла, прервав невеселые размышления.

Вновь потянулся темный еловый бор. В сгустившихся сумерках раздались странные, не то человеческие, не то звериные голоса, как будто кто-то плакал, стонал, жаловался, хрипло ухал, поднимая непосильную тяжесть.

— Совы и сычи, — прислушался Николай. — Сколько их тут!

Аристов остановился и без выражения, монотонно пробормотал:

В этом мире совам воля,

Совам счастье и раздолье,

Певчим птицам в этом мире

Быть жарким на совьем пире.

Я вспомнил стихи Аристова, посвященные Алле. Очевидно, поэтическое пристрастие, вызванное когда-то детской любовью, не умерло окончательно в этом человеке.

Шаповалов вскинул ружье и углубился в лес. Через минуту раздался выстрел. Сделав несколько шагов в сторону от тропинки, я увидел Матвея Ипполитовича. Он стоял, опустив правую руку с ружьем и несколько сгорбившись. Над ним вниз головой, распластав крылья, летела огромная пучеглазая сова; только через несколько секунд я различил, что она не летит, а повисла мертвая на суку.

Глаза и у мертвой совы были равнодушные, злые.

— Для школьной коллекции. Отличный экземпляр, — негромко пояснил Шаповалов, снимая птицу с дерева.

…Бобровая ферма помещалась в бывшем монастыре, среди монастырского, а теперь заповедного леса. Когда мы добрались туда, полная, необыкновенно яркая луна поднялась уже высоко. Аристов отвел нас в комнату для приезжих — сумрачное помещение со сводчатыми потолками, с метровыми стенами, покрытыми пятнами столетней сырости. Луна светила прямо в окно, огромная, окруженная холодным желтоватым заревом; было светло и неспокойно, почти как в Ленинграде в разгар белых ночей.

Каждый занимался своим делом: Шаповалов сосредоточенно чистил ружье, Коля растопил печурку, а Аристов принес откуда-то сковороду, десяток яиц и принялся готовить ужин. Неподвижная Мина, похожая в ночном свете на сфинкса, не мигая глядела на заслонку печки.

Я сел к столу, чтобы привести в порядок путевые наброски. В окне, между темными крылами леса, виднелась поляна, поросшая высокой травой и клевером. Дальше, сквозь заросли березняка и осинника, поблескивала извилистая речка.

Подул ветер, и к столу подлетели семена одуванчика: черное продолговатое семя, как хвостовое оперение, длинный белый стержень — фюзеляж, и впереди белые лучики, похожие на пропеллер.

Семена опускались одно за другим, эскадрильей, с легким, отчетливым звуком касаясь бумаги. Замерли и вдруг, смытые волной теплого воздуха, распространяющегося от печурки, в том же порядке поднялись вверх и исчезли.

Помешивая яичницу, Аристов несколько раз начинал разговор о раненых бобрятах, но Шаповалов перебивал его:

— Да подожди ты, Митя!..

Поужинали, собрали посуду и вышли на полянку. Было темно и безветренно; все кругом наполняли запахи клевера и дремлющей, медленно и нехотя отдающей дневное тепло, дышащей во сне травы. Она была высокая, по колено, мокрая от росы. Потревоженная нашими шагами, трава покачивала бронзовыми султанами.

Ближе к реке почва стала зыбкой, пружинящей, трава еще выше, и среди осоки появились заросли незабудок, похожие на голубые озерца.

Бобровая ферма представляла собой длинное приземистое строение на берегу, у самой воды.

От здания в реку уходили часто расставленные металлические прутья, образующие водные загоны-вольеры. Дно вольеров покрывали массивные бетонные плиты, так что пространство это было открыто только с воздуха.

Бобрята еще спали внутри строения, в ящиках, набитых соломой; раненые — отдельно. Шаповалов брал зверьков и внимательно осматривал хвосты: они действительно были разрезаны почти по прямой, как бы ударом ножа.