— Дно проверял, Митя? Нет трещин? — спросил Шаповалов, выходя из помещения.

— Нет… Разве что щука, — неуверенно пробормотал Аристов.

— Какая там щука! — отмахнулся Шаповалов, усевшись у подножия дуба и приваливаясь к корявому стволу.

Бобры постепенно выбирались из спален на воздух: в ближних двух вольерах — маленькие, в дальних — взрослые.

Зверьки поднимались на задние лапы, блестя серебристым мехом, задумчивые и важные, очень похожие на маленьких человечков, потом ныряли. Плавно прорезая воду, они оставляли на ее поверхности следы из воздушных пузырьков.

Я вынул было альбом, но Шаповалов строго взглянул на меня; его отвлекало шуршание бумаги, а может быть, самое присутствие постороннего человека.

Избороздив воду, зверьки вылезали на берег и опять стояли неподвижно, размышляя о чем-то.

Около трех часов я вернулся в нашу комнату, разделся и закутался в одеяло. Шаповалов, Аристов и Коля пришли только утром, бледные от бессонной ночи, выпили по чашке остывшего чая и легли.

Ночь с воскресенья на понедельник они снова безрезультатно дежурили у вольеров, а ранним утром Шаповалов, так и не выяснив причину ранения бобрят, отправился в Рагожи: в тот день он принимал экзамены в школе.

И следующая ночь не принесла нового.

Во вторник вечером мы втроем — Аристов, Коля и я — отправились на дежурство раньше обычного. Только еще начинало темнеть. Было ветрено. Над рекой стлался белесоватый пар, его относило к берегу; черную поверхность реки то затягивало целиком, то она открывалась. Луна поднималась все выше, и стрежень реки стал серебряным, а прибрежные полосы, погруженные в тень, — чернильно-черными. Ветки и листья медленно плыли по течению к вольерам, а деревья, отраженные в глубине, склоняли свои вершины в противоположную сторону; казалось, вода кружится в хороводе. Было сыро, прохладно, и Аристов сидел, втянув голову в плечи, сжавшись так, что подбородок касался колен.

Рядом с ним лежали захваченные на всякий случай проволочные силки его собственной работы.

В прибрежных зарослях щелкнул несколько раз соловей, но сразу замолк, словно испугался чего-то. Ночь была неспокойная, и, несмотря на всю красоту извилистой речки, леса, задумчивых бобрят, хотелось, чтобы она скорее окончилась. Только лягушки, не обращая внимания на тревогу, разлитую в воздухе, кричали все разом и так же разом замолкали; тогда слышно было, как на лугу у нашего дома пронзительно и тоже неспокойно, предостерегающе верещат кузнечики.

После полуночи Аристов поднялся и, потоптавшись в нерешительности, ушел, невнятно пробормотав на прощание:

— Надо отчет составлять. Вы уж одни подежурьте.

Ветер усиливался, и вода всплескивала у берега; казалось, кто-то приглушенно всхлипывает в темноте под ивами. Николай лежал у ограды вольера тихо, будто спал, но я знал, что он не спит.

Еще около часу все было спокойно, потом у ближнего вольера, поперек невысокой зыби, возникла черная, плавно изогнутая борозда. Ее не успело затянуть мелкими серебряными волнами, когда у ограды вольера вынырнуло что-то темное и раздался шипящий тихий звук; он показался почти пронзительным из-за своей необычности.

Бобрята, выстроившиеся после купания на берегу, вдруг в тревоге один за другим бросились в воду; послышались частые всплески и сильные, гулкие, как звук барабана, удары хвостов по поверхности воды.

Когда они замолкли, снова раздался шипящий, негромкий, но очень внятный, властный и приковывающий внимание звук.

Темное пятно, вынырнувшее у ограды вольера со стороны речки, показывалось и исчезало. Несколько секунд вода у ограды бурлила, будто ее сильно и быстро перемешивали изнутри.

Бобрята ныряли, страшно возбужденные. Потом они разом кинулись от ограды, как пловцы после выстрела сигнального пистолета; вылезли на берег и, тесня друг друга, скрылись в помещении. Все их движения говорили не просто об испуге, а о паническом страхе.

Николай давно уже вскочил на ноги и стоял в странной позе — сильно наклонившись вперед и вытянув руки, будто ловил что-то невидимое. Теперь он бросился к берегу.

На воде, по мелкой серебряной ряби, похожей на чешую, вновь образовалась плавно изогнутая черная дуга. Николай схватил силки, забытые Аристовым, и, держа их над головой, всматриваясь во что-то невидимое мне, побежал вдоль вольеров.

Река тут не очень глубокая — то по пояс, то по плечи Николаю; деревья за вольерами нависали над течением, и он скоро скрылся из виду.

Бобрята постепенно снова стали вылезать из внутреннего помещения, но робко, поодиночке и долго медлили на берегу, не решаясь нырнуть.

Я подождал еще немного и пошел к дому.

Одуванчики, разметав семена, голые и некрасивые, склоняли среди высокой травы красноватые стебли, как лучники старинного воинства, которые, послав все стрелы, становятся на колени, чтобы не мешать следующему ряду.

Еще часа два я просидел у окна, ожидая Николая, потом лег.

Когда я проснулся утром, часов в восемь, в комнате по-прежнему было пусто и Колина койка стояла нетронутой.

Я хотел побежать разыскивать Аристова, но он сам появился в дверях, длиннолицый и задумчиво-мрачный более обычного.

— Еще одного бобренка поранило, — сообщил он с порога. — Беда… Может быть, щука все-таки?..

Я коротко рассказал о событиях, происшедших после его ухода, и спросил про Николая.

— Вот видите! — отозвался Аристов однотонным голосом. — Нет, не щука… — И добавил уже о Николае совершенно спокойно — Вернется…

Казалось, человек этот жил, свернувшись, как еж. Мне вдруг захотелось вывести его из такого затворнического состояния, и я сказал:

— Между прочим, мне о вас рассказывали.

— Кто?

— Алла Шиленкина.

У него выступили бурые пятна на худых щеках, и он посмотрел на меня такими беззащитными глазами, что я пожалел, зачем затеял этот разговор.

— Говорила? — переспросил он. — Говорила, что я… ну любил ее, словом? Она всем рассказывает… — Он смотрел куда-то мимо и продолжал с видимым трудом — Это верно, я ее любил… Может быть, и сейчас люблю.

Если он и походил на свернувшегося ежа, то на свернувшегося иглами внутрь.

— Она вам показалась женщиной эгоистичной? — покачал головой Аристов. — Я знаю, многим так кажется. А она… просто несчастливая. — Потом он сказал уже совсем другим тоном — Какая там щука! — махнул рукой и вышел.

Николай вернулся лишь на рассвете следующего дня.

Я проснулся от стука дверей, скрипа половиц, шума шагов и удовлетворенного, почти мурлыкающего от этой удовлетворенности повизгивания Мины. Николай стоял посреди комнаты. Он сильно осунулся, был мокрый, грязный, в рваной рубашке и только одном ботинке.

Вся его фигура склонилась вправо под тяжестью большой клетки, которую он держал в руках; в клетке копошилось, трясло проволочные