На сцене суетились акробаты-вольтижеры, выдавали «на всю железку».

Но мне было не до них. В ушах неотвязно звучал хохот зрительного зала, вызванный Зайковым. Я вдруг пожалел, что дал Кольке костюм и ботинки. И тут же мне стало стыдно. Тихонько пробрался между рядов к выходу, пошел за кулисы.

Колька, уже разгримированный, сидел в темном углу сцены на бутафорской садовой скамейке.

— Ну, Коляй, поздравляю!

Зайков посмотрел на меня подозрительно:

— Ты это серьезно?

— Не веришь?

— Конечно. С чем тут поздравлять?

Меня передернуло от возмущения:

— Знаешь, друг, брось кокетничать…

Колька болезненно сморщился:

— Эх, Глеб, Глеб! От тебя-то уж никак не ожидал… — Колька резко повернулся ко мне: — Давай начистоту… Ну, что хорошего в этих наших выступлениях?

— А что плохого? Люди помирают со смеху…

— Так уж и помирают… — усмехнулся Колька. — Подумай, чем мы вызываем смех? Глупостью. «Чебуретка», «сломанался» — и вдруг раз батоном по башке!..

— И Мишель бьет…

— Если хочешь знать, твой Мишель тоже дурака валяет. Разбивать сырые яйца на лбу — не жалкое ли занятие? Но он мастер, отнять нельзя, профессиональный актер, образ какой-то создает. А мы что? Какое у нас актерское мастерство? Даю голову на отсечение: возьми любого с улицы, наряди, раскрась, как нас, и выпихни на сцену, и все будут, как ты говоришь, помирать со смеху. Да и кто смотрит нас здесь, в этом клубишке? Неискушенные сезонники… А ты представь себе наше выступление на арене Первого цирка…

Я представил. Мне стало не по себе. Выходило, Колька прав. Может, поэтому я еще больше разозлился. Уж очень жаль было расставаться с радостью первого успеха. И вообще, стоило ли уж так придираться, ведь мы только-только начинали.

— Нытик ты, Колька! Впереди три года учебы. Придет и мастерство. И образ создадим. Об этом позаботятся…

— Кто?

— Кто, кто… Ну, автор, режиссер.

— А ты уверен, они у нас будут?

— Обязаны быть!

— Ну-ну!.. — Колька встал и насмешливо поклонился: — Спасибо за оптимизм!

И ушел. Фома неверующий… А ну его!

Но чем больше я злился, тем сильнее наседали на меня сомнения. Я повторил Павлику весь наш разговор с Колькой. Павлик прямо позеленел.

— Гнать его надо из техникума в шею! Мишеля критикует… Не нравится ему!.. В последний раз тебе говорю: не слушай ты эту дохлятину!..

И после паузы:

— Я слышал разговор завуча с Генрихом. Генрих в панике. Летняя практика на носу, а сколько раньше ни выезжали студенты на практику, всегда в газетах долбали клоунаду. Ты бы видел, как Генрих клялся!.. Спорим на что хочешь, не сегодня-завтра будет у нас режиссер.

Ах вот как? Ну, тогда держись, Коляй!

⠀⠀

9

Сегодня первое знакомство с режиссером. В техникум приглашен для постановки клоунских антре заслуженный артист республики Модест Лазаревич Каракумский.

В классе гудение, как в пчелином улье. В воздухе целый рой оптимистичных предположений. Колька старался не встречаться со мной взглядом. Шалишь, брат! Я дернул его за рукав:

— Как самочувствие, скептик?

Скептик неопределенно пожал плечами и отошел. Да, Коляй, тут уж, как говорится, нечем крыть.

К моему удивлению, Павлик недовольно фыркал:

— Чему обрадовались? Знаем мы этих драматических…

Но никто его не поддержал. Все ждали режиссера с трепетом. То и дело поглядывали на дверь, хотя знали, звонок еще не скоро.

Неожиданно, еще до звонка, дверь распахнулась, и в класс влетел невысокий коренастый человек с кавказскими чертами лица.

— Здравствуйте, студенты! — весело крикнул он, сверкая черными глазами.

Все в панике бросились по местам. Каракумский широко улыбнулся, энергично потер руки и начал беспорядочно мотаться по классу.

— Друзья мои, искусство не терпит равнодушия! — с необычайным подъемом заявил он. — Бодро, весело, непринужденно — вот лозунг настоящего артиста! А главное, смело. Дерзайте, студенты, ломайте привычное, косное… Дайте волю вашей фантазии, вашему воображению, темпераменту. Так рождаются шедевры.

Он окинул класс молниеносным взглядом и вдруг подскочил к фанерке с объявлением.

— Вот, пожалуйста! Возьмем хотя бы это…

И уже очутился у пианино, и уже что-то наигрывал и что-то мычал себе под нос. Все молча переглядывались.

— Готово! — закричал Каракумский и стал громко выпевать слова объявления, непостижимым образом укладывая их в размер популярного вальса Штрауса.

Категорически воспрещается

Портить столы, скамейки

И сту-у-улья!

Та-та-ти, та-та-там,

Та-ра-ри, та-ра-рам.

Администра-ация!

Вот так, друзья мои! — радостно засмеялся Каракумский. Глаза его сияли, как у старателя, выхватившего из земли крупный самородок золота. — А ну-ка давайте все вместе!

И класс, сначала нестройно, а затем, увлеченный кавказским темпераментом режиссера, горланил все громче и веселее лихо изобретенную нелепую песенку. Стало шумно и весело, как на вечеринке. Исчезла скованность, напряжение, исчезло ощущение официального урока. Веселились вовсю, а Каракумский изобретал всё новые и новые задачи, и класс выпевал казенные слова объявления то смеясь, то угрожающе, то печально. Каракумского несло дальше, он заставил всех по очереди выкрикивать по одному слову из объявления.

— Смелее, друзья мои, ярче, выразительней! — орал он.

Тут вскочил с места Павлик и выдал свое слово геликоновым басом.

— Молодец! — завопил Каракумский.

Тогда сорвался с места рыжеволосый Мишкин. Изобразив на ходу целую серию комических выражений лица, он присел на корточки и выкрикнул свое слово петухом. Каракумский пришел в экстаз.

— Превосходно, мой огненный друг, великолепно! А вы почему мало активны, юноша? — подскочил он к Зайкову.

Только тут я заметил: Колька совсем не принимал участия в общем галдеже. Наскок Каракумского застиг Кольку врасплох, он покраснел и мучительно напрягся в поисках ответа. Выручил Кольку прозвеневший звонок. Каракумский исчез из класса так же быстро, как и появился.

Некоторое время все молча смотрели друг на друга. Но вот Максим Паршонок, кривляясь, подскочил к Зайкову и пропел:

— А вы почему мало активны, юноша? — и подмигнул классу: — А отличник-то и растерялся…

Все засмеялись. Колька презрительно фыркнул:

— Фигляр!

— Кто фигляр? Я фигляр? — вспетушился Максим.