Он понял, что очень долго задержался на этой террасе и в этом месте, которое, как ни странно, было чьей-то собственностью, хотя ни одна душа не промелькнула перед ним за этот час. Он вышел в раскрытые белые ворота, думая, что надо бы спуститься скорее, но почему-то не торопился. И тут пришел ответ-разгадка sms, там было две буквы NY.

Написала она ему потом – было это поистине неслыханной щедростью, что набрела здесь, в Беркли, – или ей указал кто-то – на одного молодого ученого, бывшего российского подданного, кстати, который открыл, навроде нового Гарвея, систему мыслеобращения. «Наверняка выгнали его отовсюду, – подумал он, – бомжует здесь».

2

На долгом пути в Нью-Йорк он увидел многое сквозь экран неба, – еще когда подлетал к Сан-Франциско, над Кремниевой долиной он увидел огни внизу как тонкую микросхему действительно неземного устройства – она ведь могла быть увидена только с глубокой высоты, – словно кто-то отразил в линиях и огнях послание вверх от каждого созданного прибора. Сейчас, в этом многочасовом полете, он словно бы открывал глаза самому себе, – и день предзакатный – он летел на восток – был чистый и ясный, – лишь иногда облака быстро проходили по темному слою как будто бы амальгамы, внутри которой были зримы на небывалой глубине рельефы, темноты, провалы и горы, он видел, как менялось само лицо красоты земли под ним.

«Не становиться, – он твердил себе, – да она и не позволит мне в беге своем безумном по земле, не становиться туристом, собирающим сувениры со всего мира, – но для которого они бесполезные безделушки в праздности». Для него праздностью, праздничной работой всегда была учеба, сама возможность беспрерывно – он подумал, что слово сходно с «беспробудно», – учиться. Сейчас над облаками вспомнил он свои те юные первые годы – много лет назад – с учебой в институте, с жаждой и голодом знания. Жажда знания, голод познания – вот эликсир молодости, – думал он, – который он снова может впивать здесь – над разреженными облаками, сквозь зеленоватые в вечернем свете иллюминаторы. Тот молодой голод он ощутил вдруг вновь с невероятной силой даже сейчас, несмотря на многомесячную усталость в погоне за своей призрачной возлюбленной, которая раскрывала перед ним все новые дали. Куда он сам вряд ли бы устремился, отчасти – так думал он – из-за некоторой природной робости, если бы она не вела его световой точкой впереди.

Ему почудилось, что он смотрит ее глазами, – сквозь ее глаза – вниз, где проходили, отставая или почти не отставая на разной высоте облака, сквозь которые была видна земля. Показалось ему, что он понял ее чувство, с каким в прошлый сентябрь она вглядывалась в пространства, да и во времена университета. Он помнил ее взгляд, он думал о том, что она с легкостью – хотя за этим были внушенные ею буквально титанические усилия – вглядывалась в эти каменные стены, в эти исторические камни, ставшие прозрачными, она различала там всех сидевших за одной партой, но в разных эпохах. И тех – еще в дореволюционное время – слово «дореволюционное» звучало сейчас, подумал он, почти как «допотопное», вспомнил он также, что о совсем недавнем нашем прошлом она сказала как-то «доэволюционное время». Но он еще раз отчетливо понял – непреложно, – что ей просто стало тесно в стенах университета и, чтобы по-настоящему соединить времена, она вырвалась за предел. Но ее бег все же имел какую-то цель, которую он мог только предположить.

Вспомнил он еще раз отчетливо прошлогодний сентябрь и пространства университета, которые он, несмотря ни на что, успел полюбить, – лестницы, в площадках и поворотах, где пронизанные, а кажется, что созданные осенним светом, стояли неподвижно высокие окна.

В Нью-Йорке он раньше не был никогда, и поэтому не знал, сможет ли вообще пытаться ее искать, хотя прекрасно представлял в уме решетчатый план Манхэттена, и знал, где север и юг здесь. Написала она ему: «Встретимся на 23-й улице». Он не мог сомневаться, что сможет найти ее, хотя вылез из подземки в районе 53-й.

Она назначила ему строгое время, и хотя он понимал, что она может ускользнуть в новом направлении, но казалось, что она хочет ему сообщить нечто действительно важное, ему казалось, что, в самом деле, ее планы приобрели наконец законченные очертания, – именно здесь, в Америке, она собирается остановиться в своем беге.

Был полдень – и это было северное полушарие – никакого сомнения, хотя он еще раз проверил свою память и еще раз подтвердил себе, что находится в своем уме, так что можно было смело ориентироваться по солнцу, – он взглянул: тени людей указывали на север, раз солнце на юге, и побежал в противоположном направлении от тени.

Сам себе он сказал о северном полушарии, потому что напомнил себе, как разминулся с ней – роковым почти, как он внушил себе потом, образом – из-за своего временного помрачения в Австралии – куда он мимолетно попал в погоне за ней перед азиатским маршрутом. Тогда на северо-востоке материка, где она обещала ему, что они встретятся, – в городе Кернсе, он вышел из гостиницы, как только получил от нее ясное сообщение (так же как и сейчас) о встрече. У него была ясная схема города, которую он получил в отеле, она ждала его через полчаса на юге на побережье. Не могло быть никакой ошибки, солнце светило ясно. На карте были указаны стороны света, и улица, по которой он шел, вела строго по меридиану. Он шел небыстро, потому что был запас времени, но все же поторапливался, стремясь к ней навстречу и все же немного робея. Он все время взглядывал на солнце, приподнимая поля своей белой шляпы, – здесь были тропики, он взглядывал, словно бы еще и еще раз проверяя, куда он идет, но он, как считал, шел точно на полудень, – точно на солнце. Мимо проходили невысокие одноэтажные белые дома курортного города, он пересекал перекрестки, взглядывая на всякий случай на стены домов, но почему-то не видя названия улиц. Однако он не сомневался, что идет правильно, ошибки быть не могло, скоро слева в промежутке встречных улиц должен был показаться залив океана, и он все время искал его взглядом. Но почему-то не находил. Там сквозь невысокие пальмы – вдалеке виднелись неблизкие пологие холмы с микроскопическими крошками иных домов где-то далеко. Он стал чувствовать, что что-то не то, и прибавил шагу, но что, понять не мог. Вскоре вместо ожидаемого многолюдья прибрежной курортной зоны белый этот