все втроем плывем на бумажном корабле в Россию. Мне виделись светлые дали, и небо над Южным Орлеаном, и выход в залив, и наш океанский корабль готовился выйти уже в Атлантику, но он так разросся, что стал тонким, и бумажные стены начали промокать и плакать, и вот буквы стали проступать на бумажных стенах, и корабль наш стал опускаться на дно, и я, словно якорь, вырвался с ним из светлого дна этого сна и опустился в обычную жизнь.
– Выдумщик ты, лев, – невольно повторяясь, сказал он.
Лев ничего не ответил, качнул головой и погрустнел.
– Где же она задержалась? – спросил лев, оглядываясь назад, на Iru, которая, отстав, завязывала сандалию в отдаленьи, и добавил: – наша Гера, – причем он нарисовал греческие буквы имени в воздухе хвостом.
– Ты сегодня много говоришь, чего сам не знаешь.
Ira, уставшая и немного отставшая, догнала их вскоре, и он вдруг сказал ей почему-то очень торжественно, хотя вовсе не хотел пафоса:
– Дозволь мне выйти из моей старой формы и вновь в школьную форму войти.
И Ira, улыбаясь, но не шутя, сказала ему:
– Дозволяю.
Лев их догнал и обогнал, вернулся и догнал снова. Согбенный, он нарвал каких-то диких цветов и вручил их им, запыхавшись и высунув язык.
И он, вспомнивший свое имя, а имя его было Лев, шагнул вдруг, как тогда в первый школьный класс первого сентября с цветами в руках, идя, не веря себе и своим шагам от счастья предстоящего знания, вниз по родному переулку.
И они все втроем рядом вступили на гребень перевала, чтобы пройти через
Сноски
1
Повторение – мать учения
