Он не видел никаких следов Iry, и здесь наверху, где гигантская белая статуя возвышалась над узким заливом Тихого океана, Гуаньинь уже не представлялась ему столь величественной и отрешенной от здешнего города. Он вышел на дождливую площадку перед лицом огромной статуи, богини, отсюда не казавшейся столь большой. Два чудовища с разверстыми пастями охраняли ее по двум сторонам, а она была неподвижной и отрешенной, как бы даже не принадлежавшей этому парку и холму и милосердно отсутствуя. Но, когда внутри статуи по винтовой лестнице он взошел в самую голову богини, то понял, что Ira была здесь, но ее уже нет: сквозь круглое окошко, пробитое в теле богини, над дождевой поверхностью повернутого плоскостью горизонтального стекла иллюминатора, он увидел в дожде восьмиконечный штурвал буддийского колеса на гребне пестрой загнутой крыши храма, и вдали в заливе корабль, который, как он представил, уносит Iru в Америку.

Тем же вечером он вылетел из Тайбея в Сан-Франциско.

В самолете, уже среди ночи, он раскрыл электронную книгу, куда были перенесены некоторые ее записи из серой папки. Он случайно раскрыл ее где-то посередине, в том месте, куда никогда не заглядывал. Он увидел ее, Irin, почерк – не так уж много было записей, перенесенных прямо с рукописных страниц, так что он не мог оторваться, хотя устал очень сильно, – и стал читать. То был фрагмент поэмы какого-то древнегреческого автора. Не сразу он увидел его имя и не сразу поверил. Парменид? Мудрец брадатый, что не верил в движение? А также, кажется, учитель и любовник Зенона Элейского, придумавшего притчу об Ахиллесе, который много раз обгонял черепаху, но все же так и не смог ее догнать. Он стал читать, не веря своим глазам:

Кони, несущи меня, куда только мысль достигает

Мчали, вступивши со мной на путь

божества многовещий.

Что на крылах по Вселенной ведет познавшего мужа.

Этим путем я летел, по нему меня мудрые кони,

Мча колесницу, влекли, а Девы вожатыми были.

Ось, накалившись в ступицах,

со скрежетом терлась о втулку,

(Ибо с обеих сторон ее подгоняли два круга,

Взверченных вихрем), как только Девы, Дочери Солнца,

Ночи покинув чертог, ускоряли бег колесницы

К Свету, откинувши прочь руками с голов покрывала

Там – Ворота путей Дня и Ночи, объемлемы прочно

Притолокой наверху и порогом каменным снизу,

Сами же в горнем эфире – закрыты громадами створов,

Грозновозмездная Правда ключи стережет к ним двойные.

Стали Девы ее уговаривать ласковой речью.

И убедили толково засов, щеколдой замкнутый,

Вмиг отпереть от ворот. И они тотчас распахнулись

Прямо направили Девы упряжку по торной дороге.

И богиня меня приняла благосклонно…

Так он читал про себя и, шевеля губами, переходил в сон-полет над тихим и темным океаном.

III

1

В Америке в Сан-Франциско вылез он из такси в самом центре города, захотелось ему посмотреть многолюдные холмы незнакомого знаменитого города, ан нет, пришло от нее непреложное указание: «Metro – Berkeley», так что пришлось сразу лезть под землю в «BART» и двигаться на этом метро на северо-восток в университет Беркли.

Довольно долгой дорогой он думал, что вот, как и день назад, он движется вослед за ней, он ее почти догнал, побывал в голове богини, но взгляд его в открытый мир оттуда, из несомненной полости рассеялся под дождем, и вот теперь он в солнце опять, но он не чувствовал, что чему-то научился за эти сутки.

Вышел он из-под земли из стеклянного торгового цилиндра, наполненного солнечными отсветами, и тут же заслышал звон, – то ли местного Биг Бена, отбивавшего полдень, то ли церковного колокола, и тотчас же увидел поток студентов, переходящих дорогу и устремлявшихся в город. Он сразу понял, куда ему идти.

Вливался и он в студенческий поток, оставляя где-то сзади сияющие магазины, рядом с которыми в солнечный этот полдень можно было увидеть диковины со всего света, встретить даже торгующих соотечественников; молодые голоса по-русски с малороссийским акцентом предлагали отличные футболки из конопли, рядом стояли почти неподвижные кореянки, рекламируя красивыми лицами косметику своей страны, как то: масло брокколи и би би крем с грибами.

Он просто вошел в юный поток и заскользил в том же темпе, что и они, спеша, но и сохраняя достоинство обретающих знания, – мимо магазинчиков и студенческих кафе в зеленое неопределенное, но с очерченными лиственными контурами, – вперед. Он чувствовал себя в своей среде и казался себе со стороны таким же юным. Устремленным в знание, в зеленое знание, которое способно тебя пересоздать, и снова мгновенно, как год назад, он ощутил восторг от входа в повторяющееся познание. Понимая, что опять сентябрь и можно почувствовать себя опять вечнозеленым юнцом.

От Iry сообщений не было, и он мог остановиться, ослабить напряжение, зная, что она непременно здесь, и он даже стал искать глазами ее лицо среди лиц студенток, – их, ему показалось, было даже больше, чем студентов. Взглянул он и мысленно опустился в зеленую сентябрьскую траву, не имеющую подданства. Отовсюду доносились птичьи молодые голоса новых учеников и студентов. Он стоял на полукруглом углу кафе, просто впуская в себя всю разноликость эту со всего света.

Он зашел в кафе, взял из металлического сетчатого корытца у входа местную студенческую газету и, встав в очередь, стал читать. Говорилось о студенческих волнениях и выступлениях – здесь, в Беркли – за свои права. Но вокруг каждый, казалось, был погружен в свой ум, и, хотя замечал другого и даже переговаривался с ним на разных языках, но не придавал ему значения. Не отрываясь от положенного на стол ноутбука и иногда перелистывая рядом лежащий ксерокс какого-нибудь конспекта. Взял он булочку и чай в большом конусовидном картонном стакане, покрытом крышкой с прорезью, через которую можно было пить через трубочку, но крышку снял, чтобы можно было пить полными глотками и впивать при этом студенческие лица в своей отрешенности, в вежливой и деликатной по отношению к другому своей напряженности и стремлении не терять ни одной, а может быть даже приобрести две-три дополнительные, секунды.

Он еле нашел свое свободное место на уголку и уместил