потом понял, что это пряжа, поскольку за спиной ее различил колесо прялки – это, вероятно, была Пенелопа, вторая статуя опиралась горделиво на молот с длинной ручкой – и что она символизировала, было во сне не различить. Ему показалось, что за спинами этих неприкосновенных женских образов уместились приниженные маленькие скульптуры, и вряд ли это было совсем вымыслом – на них были привязаны бирки с цифрами – очевидно, то был скульптурный двор, где что-то менее значительное и монументальное выставлялось на продажу. Была там извитая муза с обрубленными – словно бы безрукавками – руками. Рядом стоял – совсем уж низко к земле – взлохмаченный скульптурный козел – с ценой на шее, но бирку нельзя было разглядеть. По другую – правую сторону стоял, как-то странно скосившись к земле, рогатый мотоцикл, так что в окне они отразились вместе с козлом, как два приравненных зеркалом образа. Различил он и красную надпись справа над входом, где рядом с девушкой-молотобойцем стояли парные маленькие китайские львы: там значилось отчетливо «ArtMarkt», что объясняло частично смысл виденного белого двора во сне.
Не знал он, зачем так отчетливо и подробно всплыло это видение в череде других, и потом почему-то явилась Минерва грозная с атрибутами наук и искусств в руках. В светлое здание его провели, и увидел он огромное златотканое панно, на котором некая величественная женщина вручала эти атрибуты, взятые у тоже женовидных фигур науки и искусства, мускулистому мужчине, по-видимому, достойному нести их всем людям. Прозвучало и имя этой властительницы, по-видимому, это было название страны, с женским же именем: Италия, Испания, Индия, Россия, Германия, Венгрия? Или даже название целого материка, облаченного, как известно, в женское имя: Европа, Азия, Америка, Африка, Австралия, Антарктида? Вот он сам на этом панно и вроде бы не там, – смотрит на себя самого, сдерживая смех сквозь сон. И тут он очнулся.
«Не хватало еще, чтобы меня провели сквозь страницы и буквы некой книги, – например, «Книги о граде женском» Кристины Пизанской, – подумал почему-то он, не совсем пробудившись. – Мимо рабыни, возведенной мужчинами на пьедестал и трон. Мимо правительницы, чье первенство несомненно и призрачно».
Тут он действительно пробудился и снова услышал ее дыхание. Почти невидимая в темноте улыбка им все же угадывалась в ее темном и глубоком лице. «Страх связан с незнанием», прошептал он, вспомнив ее давние слова. «Знание и познание – это любовь».
Но тут ему пришли и чьи-то иные слова: «Любовь вселенной – это грусть».
Тут он вдруг задумался над странной задачей, о которой он и думать забыл в своих заботах последнего года. Эта отвлеченная проблема, которая стояла когда-то перед ним как практически неразрешимая, вдруг настолько удивила его вновь, что он даже почувствовал, как приоткрыл рот в темноте. «Догонит ли Ахиллес свою черепаху? Это не так важно. Важно то, что он не сможет ее обогнать». Ахиллес остановится рядом с ней, со своей черепахой-лирой или музой. Нуль здесь сравняется с бесконечностью. Отвергнутый, свернутый ноль. Не надо никуда спешить. Все просто в такой отрешенности. Разбитый цветной витраж, который уронил лунное отражение на ее призрачное, утомленное, но уже не усталое лицо во сне. Он смотрел на нее. И у ней проступали новые, незнакомые и словно забытые, но узнаваемые черты. Он узнал ее.
Лев-гонец перед тем как остаться снаружи у двери, чтобы охранять их сон, успел шепнуть ему, что организаторы праздника обескуражены и смущены произошедшим. И передают Ire если не извинения (характерно было это «не»), то, во всяком случае, глубокие сожаления. Лев, как смог, высказал это по-английски, хотя получилось неуклюже. Понятно было, что ситуация вышла из-под всякого контроля и пошла как бы бродить сама собой, и раздуваемый скандал вовсе никем персонально не раздувался, все получилось само собой по странному и несчастному вдохновению участников, которые выражали просто затаенную реакцию всего студенческого и профессорского сообщества, а дальше все развернулось как некое знамя потаенного протеста.
Он думал в прерывающихся видениях и мыслях в полусне, кем для них должна была предстать и явиться Ira. Кем она хотела, чтобы они ее узнали, и кем они хотели ее представить. Чтобы опершись (или хотя бы опираясь) на мифологию, возвести современный образ женщины-воительницы, призванной спасать род человеческий. Так им пыталась внушить через все каналы и пути Ira, сама того не желая или желая и вожделея. Власть иная. Не женщина – учительница церкви, тут он вспомнил, что канонических таких было всего две и, кажется, обе Терезы, но фамилии или прозвания этих Терез уже он вспомнить не мог. Быть между всех образов, но ни земной, ни неземной, а самой сутью, что было прославлено философами – имя Софии им было самим произнесено.
Все, что он знал о ней, сошлось сейчас в тени этого университета, который она решила создать и преодолеть. По намекам – для тех, кто хочет понять – было ясно, что она полагает, что мир летит в бездну – она заглядывает в эту бездну и, как бы опережая его в его падении, подхватывает его. Мужское начало подошло к краю – оно может только разрушать и уже начало самоубийственный поход – поход против себя самого – против рода людского. Только женское – пусть даже облеченное в слова, выдуманные мужчинами – «женственное» – может сейчас остановить, прервать путь страшного колеса мысли и неминуемой логики, ведущей к непрерывному противостоянию и убийству. Женское сейчас опередило, но не для того, чтобы первенствовать – оно общее, оно для всех.
Все возможные образы – женственной силы и духовной власти – какими бы они архаичными, нелепыми и даже смешными ни казались – все можно внести в новое здание, в это основание и фундамент. Он стал вперемешку припоминать имена – из образов женской силы: «Матер Матута, Ма́тит, Эпона – мать этрусков», – повторял он в полусне про себя. Ма́тит – это же, кажется, в древнеегипетском предании – богиня-львица. Mater Matuta – в мифологии римской – несомненно – богиня женщин. Все эти образы должны были вновь возникнуть и пережиты Iroi, чтобы выйти на свободу в новом – по ее прозрению – мире и освободить всех – мужчин и женщин нынешних. Не во власти беспредельной древних богинь дело, но в том, что они сохраняли и охраняли жизнь.
Матер Матута ведь ведала родами. В ее честь женщины праздновали матренимии. Потом ее, по-видимому, соединили в образе и представлении с Ино-Левкотеей, и она сделалась также покровительницей мореплавателей. Слово «Метроон» мелькнуло перед его взором, когда он лежал с закрытыми глазами. Ведь это, вроде бы, древнее святилище Метер (правда ли, что «матери богов»?) в Афинах на Агоре, которое, похоже, использовалось и как драгоценный архив. Тут ум его почему-то
