в высоте, он видел его и знал иным – почти бесцветным, он не помнил, какого цвета он был, сейчас он видел его из глубины, он вспомнил то лето, которое у него прошло в тщетной погоне за Iroi, которая и не знала, что ускользает от него, он вспомнил зеленый витраж светлого июньского листа в дороге, когда однажды он остановился и спокойное вечернее солнце проходило сквозь листья.
Пристройка к зданию университета, с новыми художественными проектами и идеями, частично воплощенными, но оставшимися в основном незавершенными, – все эти постройки и пристройки были превращены в помещения для общежитий и гостиничных простых комнат, в которых они и жили со львом и где они сейчас были с Iroi, а лев лег у дверей, словно вспомнив свое давнее предназначение, чтобы охранять их сон или сон самой архитектуры, жизнь без сна храмов, музеев и соборов, вспомнив словно бы свои же строки «во времени зазеленев, у ног Софии ляжет лев» – здесь он, окаменев во сне, спал, завернувшись в суконное солдатское одеяло, у дверей комнаты, где были они и куда сверху сквозь несостоявшийся и забытый витраж проникал ночной свет.
Следить за созвездием пылинок в утреннем воздухе, различая каждую, подвижную и подверженную своим мимолетным движениям. «Почему, ну почему, – думал он, – я не мог не приблизиться к ней, не прикоснуться, не проникнуть, почему? Что словно бы заставляет меня?» – думал он, следя за совершенными безмолвными пылинками.
Вспомнил он «Alma Mater» на троне – скульптуру перед зданием болонского университета, которую он видел во сне, хотя то был почти отпечаток с присланной ему кем-то фотографии, посреди многоступенного каскада, в середине волн и морщин ступеней, ведущих к колоннаде у входа, – со всеми атрибутами власти – застывшая статуя, величественно сидящая над всем замершим и замерзшим миром, хотя на фотографии были видны профили студентов и студенток, которые были здесь, на самом деле не менее монументальны в запечатленном мгновеньи, чем сама «Mater», которая ничем была не величественней других – ее мнимых учеников и учениц, только тем, что провела на троне в полной отрешенности от жизни несколько веков – со всеми атрибутами власти, – сейчас, не подозревающий ни о чем, кроме себя, профиль юной студентки – в зимней шапочке над заснеженными частично страницами этих ступеней – был не менее значим и величествен – так внушил ему из своей склянки своего снотворного невиданный снимок. Но вспомненный неожиданно здесь сон, – студентка, такая же почти, как он увидел ее тогда в сентябре первый раз, которая явно не читала еще труд под названием «The Idea of a University». Сейчас из-за темноты он почти не видел ее во сне, и только тихий шелест и гармонический шум ее дыхания доносился слева над его плечом, и он понимал, что не может он пока преодолеть ни свою, ни ее земную тяжесть, которая склонила их друг к другу, как два дерева над водой, куда оба они заглянули, но она закрыла глаза, и он увидел ее лишь отражение ивы в затоне, запрокинутой ивы в счастье в темноте и глубине залива, в воде, непроглядной для зрения и светлых ее глаз.
Тут он понял, что не помнит, какого цвета у нее глаза, то есть он не знал цвета ее глаз и никогда не задумывался над таким праздным вопросом, но сейчас в темноте, когда цвет их был скрыт в глубине ее закрытых глаз, он подумал, что и не смог бы ответить на этот вопрос, потому что просто не имел на него ответа.
Он видел проблески ее платья, лежащего темным холмом на металлическом стуле рядом с их изголовьем, и шов, неясной грядой проходивший по темной материи платья, и он протянул руку, чтобы ощупать едва уловимую в темноте ткань, и вспоминал об их той последней зимней ночи. Собственно, он непрерывно возвращался к ней, он настолько постоянно был в этом повторении, что не замечал даже, и все блуждания его по миру в погоне были словно бы за призраком той ночи, – чтобы вернуть ее, но он сам был соткан из нее, а сейчас, когда все это вернулось в неповторимом и неясном для него инстинкте, он почувствовал, что мир опять возвращается, что не надо мир больше преследовать. Теперь будто бы вернулось его имя с историей его семьи и им самим.
Он вытянул руки и ощупал шов, этот проблеск, закрыв глаза, и впервые слово, забытое им, появилось, – он слышал позабытую музыку, и откуда-то из глубины его юности, которую он носил и, словно опасаясь расплескать, носил в себе словно бы на уровне лица, и забытая любовь появилась, которую он мог произносить теперь и вспоминать.
Своим поцелуем он словно распечатал и раскрыл ту московскую ночь, когда они были с ней вместе, и, не понимая, там ли он или здесь, он проник лицом в это темное время, которое предстало сразу вместе. Он видел в темноте ее лицо и словно не узнавал его оно с закрытыми глазами отдалялось от него и он не понимал почему он все это делал и совершал почему и кто кроме него влечет и был вместе с другими и ночи потеряли свои стены и перегородки и тот голос под отдаленную мандолину и гитару и кажется шум троллейбусов совсем из глубокого детства прошел дождем в ушах и древняя ночь вся в содрогании тяги к ней и непонимания для чего и почему он совершает все вместе с другими и тянется к ней и отдаляется и снова вблизи увидел ее лицо сквозь свои закрытые глаза и жалость к ее слабости пронизала и пронзила его всего и ее всю и непонимание – всеохватное непонимание равное этой маленькой ночи вместившей все его и ее непомерные ночи в одиночестве на перекрестке памяти о ней и о нем… демоны юности отступили и ушли и множество лиц явилось перед ним и перестало его беспокоить своим отсутствием но он не был с ними сейчас он слышал временами дуновение лишь из высокого осколка воздуха из витража – и ветерок холодил ему спину когда он плыл и уплывал над волной.
Вспомнил он и свой сон – хотя ему показалось, что в него были занесены его воспоминания о его путешествиях, но различить и понять, где это было, он не мог: белый двор с высокими боковыми стенами до самого верха, покрытыми и увитыми плющом, и две женские белые статуи, отрешенно смотрящие выше любого нашего взгляда.
На руках одной он различил что-то похожее на руно, но
