– Уважаемый господин настоятель, – сказала она. – Прошу вас более не утруждать себя. Я родилась в этой вере, жила с ней и полна решимости умереть в этой вере.

– Мадам, даже сейчас Всемогущий Бог еще открывает вам дверь, не захлопывайте ее суровостью вашего сердца…

Его голос стих. Марии вспомнились слова Джона Нокса: «Совесть требует знаний, но, боюсь, у вас нет правильных знаний…»

Шрусбери прервал настоятеля:

– Мадам, мы будем молиться за вас вместе с настоятелем.

Мария улыбнулась ему:

– Спасибо, если вы помолитесь за меня. Но я не могу присоединиться к вам, поскольку мы не одной веры.

Шрусбери попытался заставить настоятеля замолчать, но Кент был против. Настоятель поднял руки и прокричал:

– Мы умоляем Тебя, взгляни милосердно на эту приговоренную к смерти персону, чьи духовные очи Ты до сих пор держал закрытыми!..

Эти слова звучали как надругательство. Мария заткнула уши и начала молиться по-латыни. Старинные слова заглушили проповедь настоятеля. Она сползла с кресла и стала на колени.

«Спаси меня, Господи, ибо я уверовала в Тебя…»

Мария молилась все громче, она больше не слышала настоятеля, она опять погрузилась в мир покоя, который чуть было не потеряла.

Она высоко держала распятие и громко молилась. «Хотя Твои руки, Господи, пригвоздили к кресту, прими меня и залей все мои грехи своей бесценной кровью». Казалось, будто распятие светилось, и позади него Мария мысленно видела стену в Сент-Пьере. Все выглядело так, будто время исчезло.

– Бросьте эту мишуру! – Граф Кент пытался вырвать распятие, но Мария прижала его к груди.

Настоятель отошел. К Марии приблизились два палача. Они стали перед ней на колени.

– Простите нас, – сказали они.

Мария посмотрела на их мощные плечи.

– Я от всего сердца прощаю вас и всех остальных, – проговорила она, – ибо надеюсь, что эта смерть положит конец всем моим страданиям.

Палачи встали.

– Не помочь ли вам подготовиться? – вежливо спросили они.

– Нет, я не привыкла к помощи такого рода, – с улыбкой ответила Мария. Она повернулась и бросила взгляд на толпу. – Тем более что приходится раздеваться перед такой большой компанией.

Она сделала рукой знак Джейн и Элизабет, которые стояли на коленях перед эшафотом.

– Вы нужны мне, – сказала она.

Обе женщины встали и поднялись на эшафот, но, приблизившись к Марии, обе зарыдали.

– Не плачьте, – проговорила Мария. – Я рада покинуть этот мир. А вы должны радоваться тому, что видите меня умирающей за правое дело. И не стыдно вам рыдать? Перестаньте сейчас же, не то я отошлю вас. Я ведь обещала, что ничего подобного не будет.

Она передала распятие и четки Джейн. Палачи пытались отнять их, но Мария остановила их.

Медленно, дрожащими руками Джейн и Элизабет расстегнули черную одежду, и под ней все увидели темно-красное платье. Толпа затаила дыхание. Служанки принесли Марии рукава, и она пристегнула их. Теперь она вся, с головы до пят, была в темно-красном. Джейн сняла с нее вуаль и головной убор и положила их на маленький стул.

Мария поцеловала на прощание свое распятие и тоже положила его на стул вместе с другими вещами и молитвенником. Затем она достала платок с золотой каймой, которым ей закроют глаза, и молча передала его Джейн.

За спинами людей она видела языки пламени, пляшущие в камине холодного зала.

«Я вижу это в последний раз. Золотые языки огня и черные одеяния. Зрелище не лучше любого другого, да и есть ли вообще какое-либо зрелище, которое хотелось бы созерцать вечно?»

Джейн продолжала горько плакать и потому не могла приладить платок.

«Ну, быстрее, лиши меня возможности видеть, не продлевай этого момента!»

Но трясущиеся руки Джейн все еще мелькали перед глазами Марии.

– Успокойся, – сказала Мария. – Я дала за вас обещание. Не плачь, а молись за меня.

Мария сама помогла Джейн: она завязала платок на голове. Часть его закрывала волосы, и казалось, что у Марии на голове тюрбан.

Теперь Мария ничего не видела. Она слышала дыхание служанок, потом почувствовала, что служанки спустились по ступенькам эшафота.

Кто-то помог ей стать коленями на подушку, которая, как она помнила, лежала рядом с плахой. Она удобнее устроилась на ней и вытянула руки, нащупывая плаху. Под покрывающей плаху черной тканью Мария ощутила ее острый край. Она вытянула шею и пристроила подбородок в углубление.

Почему все так реально, так осязаемо? Мария считала раньше, что должно наступить состояние исступленного экстаза и все растворится, как в сказке, в тумане. Вместо этого – прикосновение к грубому сукну, боль в коленях и в затылке, так как платок туго стягивал ей голову. Мария судорожно сглотнула и замерла в ожидании.

– In Te Domino confido, non confundar in acternum… – прошептала она. – Верю в Тебя, Господи. Да не совратят меня с пути истинного.

Она ощутила какое-то прикосновение. Чья-то широкая рука поддерживала ее, подпирая в спину. Мария почувствовала, что она вся в холодном поту.

– In monus tuas… «В руки Твои, Господи, вверяю я свою душу».

Мария могла слышать собственный голос. Все воспринималось болезненно отчетливо. «Все не так, как я ожидала. На деле все более глубоко, более сурово, более величественно… Я иду, Господь, несмотря на… помоги мне!»

Шрусбери в качестве распорядителя подал сигнал к началу, опустив жезл. Палач высоко поднял топор и с силой ударил. Он с ужасом увидел, что из-за волнения промахнулся и задел лишь часть черепа. Мария застонала и зашептала: «Святый Боже…» Зрители вскрикнули. Палач быстро поднял топор вновь и со всей силой нанес удар, который теперь пришелся на шею. Голова почти отделилась. Злой и пристыженный, он использовал теперь топор как пилу, чтобы перепилить оставшиеся связки шеи. Голова наконец отделилась и покатилась. Обезглавленное тело рухнуло навзничь, кровь из шеи била струей, заливая плечи.

– Да хранит Господь королеву Елизавету! – воскликнул палач и наклонился, чтобы взять голову Марии. Он схватил ее за платок и поднял вверх. Неожиданно голова выскользнула и упала, а в руках палача остались лишь парик и платок. Люди ахнули, увидев седые волосы Марии. Лежащая голова смотрела на них, губы шевелились.

– Да погибнут все враги королевы! – проревел Кент, пиная отрубленную голову.

– Да, таков конец всех врагов Евангелия! – прокричал настоятель.

Шрусбери отвернулся и заплакал.

Палач теперь пытался поднять юбки Марии, чтобы забрать подвязки. Таково было право, дарованное палачу. Пока он возился с юбками, из-под них раздался лай и показалась маленькая собачка. Это был Геддон, который последовал за хозяйкой и спрятался в ее широких юбках.

– Что это? – закричал Булл,