Весь вечер все трое рыдали, запершись в горнице Наташи, самой дальней из всех. Было темно, выла тоскливо собака, свистел ветер, бил в окна сильный ливень, волновались яблони и березки, шатаясь, словно от болезни, под порывами воздуха.

– Ты завтра же поедешь оформлять развод, – всхлипывая, говорила дочь.

– Мы вышвырнем негодяя из нашего дома, – вторил ей несчастный Женя, не успевая вытирать бегущие слезы.

Но Полина плакала меньше всех, она сделалась задумчивой от их слов. Тупая безысходность раздирала ее на части.

– Нет, ребята, – сказала она много позже, когда столько слез было пролито и дети готовы были заснуть. – Не могу я разойтись с этим человеком.

– Почему?!

– Надо думать о будущем, надо вас поднимать. Учиться отправить. Я сама на работу не выйду. А он еще выйдет, я его добью.

– Ты – его?

– Или он – тебя?

– Нет-нет, вот увидите. Ради нас, ради меня он найдет работу. И потом, ведь я жду ребенка.

– Мама, что ты несешь? – вскричала Наташа, глаза ее расширились от ужаса перед тем преступным, что в последние несколько мгновений стало обрисовываться в горнице, – убежденностью Полины в том, что она не могла выгнать Герасима из дома.

Впервые в жизни они с братом испытали такие унижения и не готовы были с ними смириться ни за какие обещания, ни за какие выгоды.

– Мама, если ты… Если ты… – Наташа поднялась на кровати и посмотрела на Полину красными от слез глазами, которые горели от гнева. – Я перестану тебя уважать после такого!

– Глупости, дочь. Уважать ты меня не перестанешь, потому что ты плоть от плоти моей. А когда подрастешь и у тебя будут свои дети, своя семья, вот тогда ты поймешь меня.

– Нет, мама. Не пойму. Лучше милостыню просить, чем так жить.

– Лучше вообще умереть, – вступился Женя, всхлипывая, – чем так жить.

– Как вы еще юны, как наивны, милые мои. Но в жизни, настоящей, грубой, голодной, обыкновенной жизни, приходится многое терпеть и приспосабливаться.

– Я не верю, что это говорит Полина Увальцева!

Это был удар в самое сердце. Мать взглянула на дочь каким-то странным туманным взглядом, какой бывает у ужаленного горьким и справедливым упреком человека.

– Все правильно, Ната. Потому что я не Увальцева. Я теперь Аносова. И буду терпеть.

– Нет, не будешь!

– Мы сами его выгоним!

Полина грустно усмехнулась:

– Нет, не выгоните. Выгнать его имею право только я, а я этого не сделаю.

– Это жестокий зверь, это нелюдь…

– Ну, милая моя, он не таков. Да, вспылил, с кем не бывает… Обычно он добр к нам… Работать только не хочет. Вот и ссоримся мы.

Так увещевала детей Полина Аносова, сама не зная, почему заступается за нового мужа: из страха остаться совсем одной, да еще в положении, или же по-прежнему потому, что страсть их, как тяжелый недуг, навеки связала их. Но она не была так уверена в будущем, как говорила детям, совсем нет. Наоборот, ей казалось, что будущее может обратиться черной катастрофой, нищетой, которую она никогда раньше не знала, и с каждым днем возможность такого безрадостного исхода обрисовывалась все отчетливее.

Глава двадцать пятая

1938 год

Май подходил к концу, и наступило долгожданное тепло, перешедшее в жару, когда от духоты преет кожа, когда раскрывают все окна, а все-таки – жарко, и легкие задыхаются от нехватки свежего воздуха, и тело жаждет живительной прохлады речки или озера. Агафья возвращалась вечером домой не торопясь: от жары у нее натерлись мозоли, и ей было больно ступать, она едва держалась, чтобы не кривиться в лице от боли. Солнце медленно садилось, и было видно, как в дымных косых лучах его застыла дорожная пыль, словно рассыпанный в воздухе порошок.

Вечерняя тишина, прерываемая редким лаем, криками петухов и мычанием коров, опускалась на город, на маленькие избы, идущие в ряд по холмистой улице, заслоненной густым дремучим бором и буграми гор. На зеленом лугу меж домами бегали дети, играли в мяч, вдоль заборов цвела лиловая крапива и пушились одуванчики, над ними и между ними летали оводы, слепни, шмели, жужжанием своим лаская слух, изредка колыхались от цветка к цветку капустные бабочки.

Вот уже вдали показался их дом. Вдруг Агафья увидела, как в открытое окно избы выглянула Тамара, заметила ее, а затем скрылась в комнате. Следом – без косынки, с непокрытой головой, длинноногая и худая Нюра выбежала за ворота и побежала ей навстречу. Волосы ее выбивались из прически и разметались на бегу, задиралась юбка, лицо алело от волнения и жара, а очки запотели. Агафья ускорила шаг, а затем почти побежала к сестре, напрочь забыв о боли, которую ей доставлял каждый шаг.

– Что случилось? – вскрикнула она.

Ей тут же бросился в глаза кусок бумаги в руках Нюры.

– Вот!

– Что это?

– Читай!

Агафья впилась глазами в листок бумаги, странно примятый чьими-то потными пальцами, как будто его замусолили перед тем, как Нюра отдала его ей. Это была телеграмма!

– «Ваше заявление расследуется. Результат сообщу. Ждите. Вышинский».

Агафья почувствовала, как поплыла земля под ногами, как зашаталась Нюра, как потемнело ее лицо, а на деле ничего этого не было, просто ей стало дурно, и у нее самой потемнело в глазах.

– Кто этот Вышинский?

– Прокурор Советского Союза! – выдохнула Агафья и сжала сестру в объятиях, расцеловывая ее в щеки.

– Мать и отец знают? – спросила она, чуть оторвавшись от Нюры и перестав ее целовать.

– Да, они ждали тебя, чтобы ты сказала точно, что это хорошо.

Агафья снова сжала Нюру в объятиях и стала целовать ее.

– Это хорошо, это славно, это просто прекрасно! – говорила она.

Тот самый Андрей Януарьевич Вышинский, верный соратник товарища Сталина, ставший прокурором РСФСР и заместителем наркома юстиции в 1931 году, посвятивший львиную долю своих сил и энергии обузданию безграничного произвола в судах, прокуратуре, органах внутренних дел. В 1935 году он стал прокурором СССР и сразу ввел прокурорский надзор над работой НКВД. Он же в 1938 году облегчит участь детей раскулаченных крестьян, проживавших в спецпоселениях: напишет разъяснение к постановлению СНК СССР N 1143–280с от 22 октября 1938 года «О выдаче паспортов детям спецпереселенцев и ссыльных», в нем снимет ограничения по году рождения для них при поступлении в вузы, тем самым уравняв их с детьми всех остальных жителей деревень. Он же доведет до сведения Сталина факт чрезмерно высокого количества сфабрикованных дел, возбужденных в 1937 году, и, как следствие,