Вдруг в ночной совершенной тишине послышалось, как зазвенели удила, как остановилась лошадь у ворот, а затем заскрипели и сами ворота. Собака тявкнула только раз, а затем притихла. Настасья, как полоумная, вскочила с кровати и бросилась во двор в одной легкой рубахе и юбке, не помня о пронизывающем ночном ветре. С немыслимой тоской она ожидала увидеть его товарищей, но вместе этого…

В темноте кто-то заводил их уставшую лошадь вместе с телегой во двор. Да, это был он, он!

– Демид, родненький! – вскричала она.

– Настасьюшка, не спишь? – послышался его тихий, глухой и какой-то чужой голос.

– Конечно нет, вся извелась, думала, случилось что. Где ты пропадал?

– Пропадал… – сказал он задумчиво, как будто был не здесь, не с нею, и лихорадочный голос ее с трудом возвращал его на землю. – Да, случилось кое-что, Настасья. Кое-что страшное. Иди в дом, не стой на ветру. Я сейчас, заведу коня в стойло, накормлю… После расскажу все.

Ей казалось, что говорил не он, а какой-то дух, какая-то сущность: таким отстраненным и глухим был его голос. Должно быть, действительно случились какие-то кровь леденящие события… Но он был жив, он был жив.

Калинин ничего не сделал Демиду, он напрасно подумал, будто тот нападет на него, нет, Настасья оказалась не права. Так они и ехали всю дорогу молча, бывший староста то дремал под дребезжащий клик колес, то вместе с милиционером смотрел угрюмо на открывавшиеся взору виды, простершиеся бесконечными долинами и холмами под мрачным и тугим от скопившихся залежей влаги небосводом. Калинин только буравил Матвеева тяжелым взглядом из-под приспущенных седых бровей и все дымил папироской, но не произнес ни одного дурного слова.

Однако после того как Демид отвез бывшего старосту в отделение НКВД, он, как и предполагала Настасья, отправился в Климовку, и, быть может, это его и спасло. Так случилось, что вечером разразилась майская огненная гроза, каких давно не было на уральской земле. Демид не собирался ехать к Ольге, но долгий путь привел его к размышлениям, а размышления – к мыслям о бывшей жене.

Потрясенная и какая-то потерянная, она впустила его в избу не задумываясь, предложила ему молока и хлеба: Ольга уже давно не готовила для себя ничего, и ей было нечем потчевать уставшего с дороги гостя. Демид сел за стол, пригубил стакан молока и взглянул на ее восточное и когда-то прекрасное лицо: его вдруг удивило, как в этих тонких чертах застыла неиссякаемая женская прелесть. Ольга была похожа не на увядший цветок, нет, а на засохший цветок, но засохший так, что вся его красота как бы застыла на века. И в старости она будет красавица!

– Зачем пожаловал, Демид? – спросила она. Сколько неизъяснимой грусти было в ее глазах, которую не избыть и не исчерпать, сколько ни черпай!

– Да вот, вести добрые привез. Сегодня только узнал.

– Какие? – спросила она с привычным безразличием.

– Дело отца Владимира пересмотрели, его оправдали, он вернется домой.

– Это хорошо. – По голосу ее чувствовалось, что это не то чтобы нехорошо, но и не важно вовсе. И Демид опустил глаза.

– Не только за этим я приехал. – Он испустил тяжелый выдох, ему было сложно произнести то, что он желал произнести: – Я хотел спросить тебя, Ольга. Надо ли тебе помочь как-то? Как ты живешь, как справляешься? Возьми вот это, – и рука его потянулась под полу расстегнутой куртки, он достал небольшой узелок с деньгами и положил его на стол.

Она покачала головой. Она знала, что он получал мало и на свой скромный заработок содержал большую семью, тяжко было отбирать у собственных детей кусок хлеба.

– Мне сейчас много не надо. Содержать мне некого, а в колхозе для одной себя зарабатываю достаточно. Так что…

В это самое мгновение все в комнате осветилось сиянием: то тонкие нити молний вспыхнули на темно-синем небе, а затем раздались оглушительные раскаты грома, и Ольга сначала замерла, а затем бросилась закрывать окна, Демид вылез из-за стола и стал помогать ей. Вдруг, захлопнув одно из окон, он обернулся и посмотрел на Ольгу, на ее тонкий стан, как она еще была хороша, как легка, будто в молодости, и совсем не стара – промелькнули неясные мысли, прежде чем яростная вспышка света ворвалась в комнату и ударила по Ольге, и от этого удара бездыханная женщина отлетела до противоположной стены. Демид ринулся к ней, потрясенный увиденным: обугленные лицо и грудь, горящее тело на том самом месте, где только что был живой человек, женщина, чьей неувядающей красотой он посмел восхититься. В растерянности он огляделся по сторонам, схватил подушку и начал прибивать пламя, но было поздно, поздно, и никак нельзя было успеть: шаровая молния отняла ее жизнь мгновенно, и он знал это.

Выслушав рассказ Демида, узнав, что он был занят тем, что ездил за врачом, а затем отправился к председателю колхоза, который обещал заняться похоронами, Настасья разразилась рыданиями, исказившими ее казавшееся таким безобразным в этот миг лицо. В темной горнице лунный блеск стелился тонкой тревожной прямоугольной дорожкой по полу, а в соседней горнице спали ничего не подозревавшие дети. Настасья сидела на краю кровати и судорожно, грубо вытирала ладонями лицо, но слезы все лились.

– Ну что ты, Настасьюшка, ну что ты, – Демид сел рядом с ней на край кровати и прижал ее к своей широкой груди, стал гладить ее нежно по голове. Он никогда не сможет понять эту ревнивую и пылкую женщину, которая и любила, и ненавидела так, что, кажется, отдавала себя всю этим чувствам, но делала это так честно, что несправедливо было ее упрекать. В такие минуты, когда душа ее изливалась искренними и чистыми порывами, Настасья напоминала Демиду неземное существо, дух, спустившийся к ним на планету из других измерений, и он сказал ей об этом.

– Что? – пробормотала она сквозь слезы. – Да-да, это все так, ты думай так, если тебе от этого легче. И мне приятно, что ты так обо мне думаешь. А я одна знаю правду про себя, знаю, что во мне столько мыслей, и среди них есть такие, за которые ты первым бы придушил меня. Есть во мне какой-то злорадный голос, который все шепчет, шепчет…

– Да что шепчет…

– Вот, например, что я на деле должна радоваться гибели возможной соперницы… Я не хочу слушать этот гадкий голос, но