— А ты вот что... Ежели тебя хозяин забижать будет — мне скажи.

— А что вы ему сделать можете?..

Тихон нахмурил густые черные брови:

— Это уж мое дело. Только по пустяку не жалься, не люблю я.

В первый свой рабочий день мальчик сбился с ног, присесть было некогда. Словно угорелый носился он из мастерской в конюшню, оттуда в магазин, где на высоком стуле у кассы восседал сам гробовщик, потом опять в мастерскую, потом в сарай за досками...

Перед обедом в мастерской появился хозяин. Тихон успел шепнуть Артемке:

— Представление начинается. Смотри. Каждый день так.

Гробовщик вошел, заранее предвкушая удовольствие от разговора с работниками. Уткнув кулаки в бока, он подошел к Софрону и проскрипел:

— Так-так-с... А когда ж это ты, почтеннейший, должок мне отдашь? После дождичка в четверг или на турецкую пасху?

Софрон, оторвавшись от работы и растерянно глядя на хозяина, ответил невнятно:

— Так я, хозяин, стараюсь... От зари до зари... За что только...

— А ты что, и память пропил? Жрешь каждый день? И спишь тоже? Хочешь, чтоб задарма все было? А еще матерьялу сколько портишь. Вчера две доски загубил. Забываешь, золотая рота!

— Так неужто так много?..

— А доски-то, олух, дубовые! Опять же купить и привезти их надо — обратно расход. Ты вот работай лучше, старайся и не пей. Бог — он старанье любит.

— Я ж и так...

— Вот-вот, я и говорю. Трудись — и воздаст господь за труды наши!

Поговорив с Софроном, Таракан направился к Алексею. Тот заранее съежился, словно стараясь провалиться куда-нибудь на то время, пока хозяин в мастерской. Но подошел он только к Тихону.

Он был настроен особенно люто и задел столяра:

— Работаешь, каторжник?

— Работаю, хозяин, — ответил тот.

— Разор мне один от твоей работы. Поворачиваешься, ровно сам покойник.

Тихон усмехнулся:

— А ты, хозяин, не откусывай больше того, что можешь проглотить.

— Ты что это!.. Ты!.. — не сдержавшись, взвизгнул Таракан.

Тихон спокойно продолжал строгать доску:

— Скряге всё, что собаке сено. Да не визжи ты как поросенок недорезанный.

В мастерской все замерли, а оторопевший Таракан, подняв кулаки, завизжал пуще прежнего:

— Ты... мне? Хозяину? Да я!..

Отложив рубанок в сторону, Тихон медленно взял с пола топор и, подкидывая его легонько на руке, сказал угрожающе тихо:

— Ушел бы ты отсюда, хозяин. Неровен час — и топор с топорища слететь может. Убьет.

Таракан, в ужасе глядя на Тихона, попятился к двери и выбежал.

С приходом нового ученика гробовщик получил еще одну возможность всласть поиздеваться над беззащитным человеком. Если у рабочих были нары и получка, то Артемка был и этого лишен. Обещанные три рубля шли в счет харчей, спал он тут же, в мастерской, на куче стружек, покрытых куском мешковины.

Поначалу ему было страшно ложиться в мастерской. Хозяин пуще всего на свете боялся воров. Он оставлял на ночь открытыми двери в магазин, и Артемке были видны гробы. Особенно пугал мальчика один гроб — массивный, дубовый, на ножках, похожих на лапы какого-то непонятного зверя. Гроб был украшен крестами и херувимчиками из накладного серебра; при свете луны он казался Артемке невиданным живым существом, которое вот-вот приподнимется и поползет на своих кривых лапах по магазину. Но через некоторое время Артемка освоился, и магазин уже не пугал его, как прежде, а ночные призраки казались менее страшными, чем злой Таракан.

В конце лета Софрон снова запил. Он не работал уже неделю, напивался с утра и замертво валился на нары. Во сне он бредил, вскакивал и, дико озираясь, пытался куда-то бежать. Тихон легко, как ребенка, укладывал его снова на нары.

В один из вечеров, когда Софрон уже спал, а рабочие и хозяева ужинали, Таракан поднял на Тихона хитро заблестевшие глаза, проговорил:

— Вот ведь до всего наука додумалась, а вот отучить человека пить не может. А?

— Так ведь кто захочет, — хмыкнул Тихон.

— Вот я и захочу, к примеру, — насупился Таракан. — Ты думаешь, мне от Софронова питья радость? Горе одно. Вот который день водку хлебает, а дело стоит. Я вот, когда в Широкове у Мелитки был, к тетке Авдохе зашел посоветоваться. Знаешь, что она мне сказала? «Ты, говорит, пьяного напугай как-нибудь пострашнее, он с перепугу-то и бросит пить». Испугать надо Софрона, вот что!

Все замолчали, словно обдумывая сказанное, и вдруг гробовщик, ни на кого не глядя, захихикал:

— А вот мы его в гроб положим да вроде похорон сотворим. То-то перепугается, пьянчуга!

Артемке стало жутко. Ночью он долго не мог уснуть. Ему представлялся ужас, который должен испытать Софрон, оказавшись в гробу. Предупредить его было невозможно: спал он мертвецки крепко — не добудиться. Так ничего и не придумав, Артемка уснул. А наутро Таракан отослал его в магазин:

— Посиди, подежурь. Придет покупатель — кликнешь.

Артемка из магазина мог наблюдать, как в мастерской освободили два верстака и поставили на них некрашеный сосновый гроб. Тихон и Таракан, которым помогали еще двое рабочих, приволокли пьяного Софрона, закутанного в саван. Уложить его в гроб, оказалось делом минутным. Желтоликий, действительно похожий на покойника, Софрон лежал, скрестив на груди руки, между пальцами одной из рук была всунута свечка.

В мастерской запахло ладаном. Хозяин, раскрыв псалтырь, начал читать заунывным голосом. Аксинья встала в ногах «покойника», чтобы лучше видеть его испуг, когда он очнется.

И вот Софрон заворочался, зашевелил губами. Таракан начал читать громче. Работник открыл глаза, мутным и долгим взглядом посмотрел на потолок, потом стал испуганно озираться по сторонам.

Аксинья, изобразив на лице страх от пробуждения «покойника», взвизгнула и выбежала из мастерской. Таракан уронил псалтырь и бросился за ней. Тихон и Алексей попятились к двери, сшибая и опрокидывая специально поставленные для этого на полу жестянки и ящики с инструментами.

Наконец до сознания Софрона дошло, что сейчас его отпевали. Сидя в гробу, плохо соображая с похмелья, он недоуменно оглядывал иконы, лампады — и вдруг вскочил и выпрыгнул из гроба. Путаясь в саване, он грохнулся на пол, тяжело поднялся и, истошно крича, бросился к дверям. Когда в мастерской снова появился Таракан, Софрона уже не было.

Артемка словно окаменел. Перекошенное от страха лицо Софрона потрясло его. Хозяин, довольный удавшейся шуткой, хохотал до слез.