И вот в минуту, когда крики на лугу немного утихли, взвились звонкие ребячьи голоса:

— Пожар! Горит! Широково горит!... Пожар!..

Нет страшнее этого возгласа для деревенских. Он будто железным прутом хлестнул по толпе. Люди застыли, потом все разом, сломя голову, ринулись к селу.

— Ты чего это? — свирепо набросился Модест Донатович на Артемку. — Зачем кричал?.. Как посмел?

— Так это ж не я, это они кричали, — ответил, задыхаясь от радостного волнения, Артемка. — Пожар там...

Приютские ребята неподалеку от них отплясывали буйный победный танец.

— Тьфу! — сплюнул Модест Донатович. — Подраться людям не дали. Вот уж всыпали бы монахи этим голодранцам! Обманщики вы!.. Чертово семя!

Артемка мрачно, с ненавистью смотрел на своего хозяина.

— Чего гляделки вылупил?.. Ну ладно, пошли! — смирился гробовщик. — Эх, жаль... Теперь уж ничего не будет, не возвернутся.

— Прощай, ребята! — крикнул Артемка своим приютским приятелям.

— Прощай, Клевцов! Не забывай! — ответили они ему.

Еще некоторое время ребята, галдя, шли за Артемкой и Модестом Донатовичем. А затем отстали.

Хозяин шел впереди и все приговаривал:

— Вот дурачье-то эти мужики, вот серость!..

А Артемка думал о том, почему так яростно кинулись друг на друга монахи и мужики, думал о больном Ерофее, о жизни, которую оставил в приюте, в монастыре.

Таракан

В Вологде Артемка был проездом из Питера, когда его везли в широковский приют. Запомнил он лишь деревянные домики, грязные улочки, по которым шел вместе с приютскими ребятами, да церкви и стаи галок, кружившие возле колоколен.

Город был невелик. На центральной улице стояло только несколько каменных зданий. Над дверями двухэтажного дома, где помещалась мастерская гробовщика, красовалась вывеска:

ПОХОРОННОЕ ДЕЛО

М. Д. БАГРОВЪ

Поверх надписи была изображена могила с крестом, над ней — склонившийся ангел.

— Ну вот мы и дома, — сказал Модест Донатович, открывая дверь в магазин и с явным удовольствием прислушиваясь к звону подвешенного к двери колокольчика. С порога он пробежал взглядом по стоявшим тесными рядами гробам и сразу заорал на приказчика, бросившегося к нему навстречу:

— Скотина! Так нисколько и не продали!

— Что вы, Модест Донатович, — забормотал приказчик, — три гроба да столько же наборов к ним. Лето сейчас, не сезон, сами знаете. С осени пошибче пойдет.

— С осени... Старания нет, вот что!

Смутно было на душе у Артемки и от этого разговора, и от гробов.

В первые же дни своей жизни у нового хозяина он узнал, что Модест Донатович был не просто прижимистый и расчетливый делец, а настоящий изверг, безжалостный к людям, жадный до денег. До Артемки у него работал другой паренек. Как-то ученик варил столярный клей и нечаянно пролил немного на раскаленную плиту. Гробовщик избил его до полусмерти и выгнал из мастерской, не уплатив ни гроша за проработанное время.

Супруга хозяина Аксинья была у него третьей по счету женой. Двух женщин он забил до смерти, а вот Аксинья сумела взять над ним власть. Вдвое моложе его, красивая, крепкая, она не кричала на мужа. Только взглянет иногда своими зелеными чуть прищуренными глазами, и Модест Донатович сразу сникнет. Аксинья прибрала хозяйство к рукам, — супруг при ней пикнуть не смел.

Для Багрова не было тайной, что Аксинья давно предпочитает ему статного красавца Тихона, но он смотрел на шашни жены сквозь пальцы, памятуя о смерти мужа Мелитины. Уволить же Тихона он не решался — столяр был отличным работником; когда однажды зашла об этом речь, Аксинья, прищурив по обыкновению глаза, сказала сквозь зубы: «Что, Тараканище, без меня остаться захотел?»

Багров смирился. И вот с тех пор в мастерской стали звать Багрова Тараканом. Его люто возненавидели, но страх оказаться за воротами сдерживал работников, а то неизвестно, к чему бы привела эта ненависть. Только двое относились к Таракану равнодушно: плотник Алексей, тихий, безответный деревенский парень, да Софрон, столяр, алкоголик с восковым лицом и красными веками. Софрон был человек смирный, неразговорчивый даже во время запоя. Выпивал он часто и помногу, пропивая все, что было за душой, и потому был у Багрова в неоплатном долгу. Пил он как-то на свой особый манер: сороковку выливал в миску, крошил туда хлеб и, черпая ложкой это своеобразное крошево, закусывал соленым огурцом.

Артемка в мастерской держался настороженно. Багров следил за ним, и уже на следующее утро после прибытия мальчик проснулся от резкого тычка в плечо.

— Вставай, живо!

Артемка, лихорадочно торопясь, натянул штаны, рубаху.

— Значит так, сопляк, — сдвинув брови, сказал ему Таракан, — чтобы до шести утра был заварен клей и все прибрано! Понял? Разбудишь Тихона, он тебе все покажет. Клеянки нальешь и разнесешь по верстакам. Понял? Куда пошлют — побежишь, но за водкой для мастеров не бегай, смотри у меня! Уши оторву, ежели узнаю. Понял? Материал поднеси, как только скажут. Беспрекословно. В мастерской приборка — тоже твое дело. И в лавке, когда надо будет, посидишь. И чтоб слушаться. Самовольства — ни-ни-ни не потерплю! А то... — Хозяин погрозил длинным желтым пальцем, потом потянулся к уху мальчика, но Артемка ловко увернулся.

— Ишь ты, верткий какой! Ты от хозяина не бегай! Хозяин побьет, ты ему руку целуй за науку!.. Иди подними Тихона!

Артемка пошел будить работника.

Столяр долго не просыпался, наконец, открыв осоловевшие глаза, пробурчал:

— А, вставать, значит! Ну, ладно! Тараканище, значит, уже на месте.

Обучая Артемку заваривать клей, Тихон расспрашивал его, откуда он, как попался на глаза хозяину.

— Ты его не очень-то бойся, Таракана, — поучал Тихон. — Он, ежели его забоишься, с тебя три шкуры спустит и до четвертой добираться будет. На смирных воду возят.

— А я не смирный.

— Не смирный? — весело улыбаясь, переспросил Тихон. — Посмотрим. Если часто бить будут, станешь смирным.

— А вы как, дядя Тихон? — спросил Артемка.

Тихон усмехнулся:

— А вот так. Я с теми, кто бьет, а не с теми, кого бьют. Наука нехитрая. Одних бьют, а другие сами бьют. Вот я и не хочу быть битым. Сам бить хочу. Понял?

— Понял, — грустно сказал Артемка. — Уж это-то понять можно.

В Тихоне одновременно было и что-то душевное, ласковое и вместе с тем злобное, грубое, пожалуй даже отталкивающее. И мальчику не