Через некоторое время кто-то сильно толкнул дверь в магазин — она открылась без звона: Артемка всегда подвязывал колокольчик. Вошел человек в котелке и в аккуратно отутюженном штатском костюме.

— Сюда никто не заходил?

— М-м-м...

— Чего мычишь?

Артемка, чувствуя, как сердце у него куда-то проваливается, неопределенно махнул рукой.

— Туда, что ли, побежал? Да ты немой, что ли?

— Да, туда...

Грубо выругавшись, человек выскочил на улицу. Через окно витрины было видно, как двое преследователей перебирались через лужу, смешно, по-журавлиному поднимая ноги.

Только сейчас Артемка сообразил, что, возможно, он совершил дурной поступок. Неизвестно, что за человек лежит в гробу. Может быть, это разбойник или вор.

Накинув крючок на дверь, Артемка подошел к гробу и приподнял крышку.

— Вылезайте, что ли.

Человек вскочил и, бросив быстрый взгляд в окно, спросил:

— Куда эти ушли?

— Туда, — показал рукой Артемка, внимательно рассматривая человека.

Незнакомец был совсем не похож на разбойника, он скорее походил на молодого мастерового или рабочего; у него усталое лицо, он улыбался, и улыбка у него приятная. Человек потрепал Артемку по голове жесткой рукой и пошел к двери, здесь он обернулся:

— Как зовут-то тебя, паренек?

— Артемка.

— Артемка? А фамилия как?

— Клевцов.

Человек вдруг перестал улыбаться; держась за ручку двери, он пытливо посмотрел на паренька, стараясь, видимо, что-то вспомнить.

— Значит, Артем Клевцов?

— Да.

— А отец у тебя есть?

— Есть... Его жандармы увели, — вырвалось неожиданно у Артемки.

— Вот как, — человек гмыкнул, постоял минуту в задумчивости.

— Ну, мне надо идти. Спасибо тебе, друг. До свидания, Артем Клевцов! Держись, парень, не унывай! — Осторожно открыв дверь, незнакомец оглядел улицу и, покинув лавку гробовщика, быстрым шагом пошел в ту сторону, откуда прибежал.

Письмо

Однажды, вернувшись из города, Таракан долго ходил по магазину из угла в угол, теребя жиденькую козлиную бороденку, и бормотал:

— Ах, проныра, ах, бестия! Это ж только подумать. Только подумать, а?

Снедаемая любопытством, за ним ходила Аксинья, допытываясь, что случилось.

— Мелитина, Мелитина-то! Подумать только. А-ах! — выдохнул он. — И всё этак тихонько, ладненько. Даже мне не сказалась.

— Да говори ты, черт лысый, что случилось? — крикнула, не вытерпев, Аксинья.

— Ресторан открыла, вот что, — с трудом выдавил Таракан. — Иду по Желвунцовской, смотрю — что за черт! Никогда здесь ресторана не было. А сейчас, гляжу, в доме Крупенникова занавесочки, и стекла вымыты, и вывеска над дверями. И как назвала, как назвала-то: «Савой!» Никому не понятно, а всякому интересно, что за «Савой» этакий.

В новый ресторан Багров зашел вечером, в самый многолюдный час. В нижнем этаже за столиками сидели офицеры пехотного полка, расквартированного в Вологде. Официанты с подносами на руках носились между столиками, взмахивали белоснежными салфетками.

Из первого этажа во второй вела лестница. Внизу, на первой ступеньке ее, стояла полная женщина в новом декольтированном платье. Багров не сразу узнал ее: «Батюшки светы! Это же Мелитка!» А она стояла и улыбаясь встречала богатых гостей, провожала их во второй этаж, где помещались отдельные кабинеты.

Увидев брата, она сдвинула на секунду черные брови, потом кивнула на маленькую дверь, — мол, зайди туда, не мешай.

В крохотной комнатке, заставленной полками с посудой, сидел Тихон и, блаженно вытянув ноги, наливал себе вино из графинчика. Увидев хозяина, он, казалось, не удивился, а Таракан так опешил, что слова не мог вымолвить.

— Ты? — оправившись, спросил он. — Ты как сюда попал?

— Да так вот, — невозмутимо ответил Тихон. — Шел мимо, дай, думаю, зайду к сестрице хозяина. Ну и зашел. Садись, хозяин, чокнемся.

У Багрова потемнело в глазах. Мало того, что Мелитина тайком, ни слова не сказав, открыла в городе свое дело, так она еще и Тихона переманивает.

— Вот что, — просипел Багров, — ты сюда дорогу забудь. Не то враз выгоню. Понял?

Тихон, ухмыльнувшись, прищурил глаз и, подняв рюмку, стал рассматривать ее на свет.

— Гони, гони, — весело ответил он. — Я здесь вдвое, а то, может, и больше заработаю. И работенка полегче — знай господ выводи, когда напьются. Это не то что для покойников твоих ящики стругать...

Таракан сел; он понимал, что Мелитина и Тихон сейчас сильнее его. Приходилось идти на мировую.

— Ладно, пес с тобой.

— И мальчишку у тебя возьмем. Он для дела здесь нужен.

— Ну, это еще как сказать, — разозлился Таракан. — Не пущу. В гроб вгоню, а не пущу.

— О чем спорите, чего не поделили? — спросила вошедшая в комнату Мелитина.

Таракан встал и, здороваясь с сестрой, сказал с укоризной:

— Нехорошо, Мелиша. Брат я тебе все-таки. Одна кровь.

— Да в тебе уж и крови-то нет, — расхохоталась Мелитина. — Кожа да кости. Верно, Тихон? Вот что, братец, мне мальчонка нужен, Артемка. Пришли его ко мне.

Она смотрела на брата, чуть склонив голову, и он почувствовал робость перед этой, словно ставшей чужой ему, богато одетой женщиной. На глазах у работника баба распоряжается им как хочет!

Багров дернул головой:

— Не выйдет. Мне он самому нужен.

— А ты другого поищи, — ласково, нараспев, посоветовала Мелитина.

— Чего ж ты поискать не хочешь?

— Недосуг, братец, — протянула она. — Да и кого найдешь-то, может вороватого какого. А этого я знаю. Так что пришли. А нет, так я к мировому твои расписочки снесу. У меня ведь много твоих расписочек хранится. Так как же, братец?

Нет, он не хотел сразу платить по расписочкам, бог с ним, с Артемкой. И впрямь он другого найдет. Не ссориться же из-за парнишки с богатой сестрицей!

На другой день хозяин, не таясь от Артемки, обо всем рассказал Аксинье. Та разозлилась и стала ругать мужа. Была тут и зависть к Мелитине, и обида, что Тихон ее оставил. Ох как хотелось ей избить сейчас мужа! Круто повернувшись, она пошла к дверям, открыла их рывком и, оборачиваясь, крикнула:

— Жизнь ты мою съел, Таракан, чтоб тебе пусто было!

Модест Донатович оторопело поглядел вслед супруге.

* * *

Сборы были недолгими — вещей у Артемки не было. И вот он в ресторане. На многое за свою короткую жизнь насмотрелся Артемка, а здесь узнал такое, о чем раньше и не догадывался. Страшную бедность наблюдал