Если я могу что-то сказать, — спокойно произнес Дантез, — то осмелюсь утверждать, что любой правитель в мире приговорил бы вас к смерти. Будь то Людовик или Филипп, Кромвель или Фридрих. Вы совершенно не вписываетесь в их картину мира. Ибо вы — свободные люди… Граждане, что ставят правителей и свергают тиранов. Вы, паны польские, хотите править Речью Посполитой, а не просто быть подданными. И как таковые, вы представляете смертельную угрозу для любого властителя. Его Королевская Милость хочет быть как Людовик-Солнце, который и есть государство и все, что к нему относится. Но он не видит, что по воле шляхетского народа ему довелось править свободными людьми, которые сами хотят устанавливать свои законы. И не понимает, что, властвуя по воле шляхетского народа, он не должен опасаться тайного нападения, предательства, засады и коварства, ибо если кто-то и выступит против него, то на сейме или сеймике, как свободный человек, а не замышляя измены, заговоры и интриги.

— Ранами Христовыми, почему ты говоришь все это? Почему не утаил столь страшную правду? — взорвался Одрживольский. — Смерть лучше твоих слов!

— Самая горькая правда лучше, чем жизнь во лжи. Я — ничтожный человек, — глухо сказал Дантез. — Некогда я был мужем чести. Но меня предали и приговорили к смерти. Из страха перед виселицей я отрекся от всего, во что верил. И взялся за столь гнусную миссию. Я согласился быть вашим палачом. Я совершил столько зла, что… не хочу вам больше лгать. Тем более что, как вы видите, все мои интриги пошли прахом.

— И зачем ты это говоришь? Ищешь нашей милости?

— Общаясь с вами, пан маршал… я понял, что вы… вы такие, каким я был прежде. Что я вижу в вас отражение того, во что когда-то верил. Когда я приехал в Польшу, я думал, что вы — cum barbaris, что это дикая страна между Москвой, Швецией и Бранденбургом. Но теперь, когда я узнал вас, я утверждаю, что вы подобны моим великим предкам, что погибли от английских луков и имперских аркебуз под Азенкуром и Павией, в войнах и бунтах. Вы — последние рыцари этого мира. Даже наряды у вас рыцарские… И головы вы бреете, как наша давняя шляхта.

— Не льсти нам, плюдрач! — холодно сказал Пшиемский. — За то, что ты сотворил, тебя ждет суд сеймовый. А потом — быть может, и палач с мечом. Не время сейчас для любезностей, пан француз. Лучше душу Богу препоручи. И молитву прочти, добрый тебе совет!

— Я прошу лишь об одной милости.

— Слушаю.

— Если дойдет до битвы, я хотел бы… встать в бой рядом с вами. Хотя бы в рубахе смертника и без доспехов.

— Не может быть!

— Ваши милости, — шепнул Собеский, — он ведь сказал нам все. И вдобавок спас мне жизнь в битве. Окажем ему милость!

Полковники зашептались. Пшиемский тихо вздохнул.

— Если дойдет до битвы, в которой будут решаться судьбы всех нас, я позволяю, чтобы ты встал в бой рядом с его милостью паном Собеским.

Дантез поклонился до самой земли.

— А до тех пор ваша милость останетесь под стражей. Вывести!

Дантез поклонился еще раз. Он двинулся к выходу в сопровождении драгун Пшиемского. Лишь теперь в шатре поднялся шум.

— За то, что совершил Ян Казимир, мы имеем право требовать его отречения! Ваза должен сложить корону! — крикнул трясущийся Одрживольский.

— Созовем генеральный круг войска!

— И выберем собственного кандидата на элекцию! — сказал бледный Пшиемский.

Дантез внезапно остановился как вкопанный. А затем обернулся, растолкал драгун и пал на колени перед Пшиемским.

— Ваша милость! — воскликнул он. — Ваша милость!

— Что, черт побери, случилось?!

— Велите задержать… Евгению… Мою потаскуху. И пана Барановского! Они хотят спутать вам карты, напасть на казаков, с которыми вы говорили в церкви.

Пшиемский быстро взглянул на него.

— Хоругвь Барановского вышла из лагеря три дня назад в разъезд. Если до сих пор не вернулась, то уже и не придет, ибо нас со всех сторон обошли казаки. А что до Евгении, не беспокойтесь, ваша милость. Если она даже и сбежала из лагеря, ее схватят запорожцы или орда. Она никогда не доберется до Барановского.

— Как бы вы не ошиблись, пан генерал.

— Я не ошибаюсь, ибо соглашение мы уже подписали. Час назад вернулся его милость Чаплинский и привез нам бумагу, подписанную Богуном и старшиной войска запорожского. Как видите, казаки целы и здоровы.

***

Был вечер, когда они опускали тело Тараса в могилу на холме. Когда солдаты хотели закрыть крышку, Собеский остановил их и положил на грудь юноши расколотую бандуру.

— Спи, Тарас, — прошептал он. — Спи, и пусть приснится тебе Украина. Ты был молод и хрупок, и все же совершил то, чего гетманы, государственные мужи и вельможи совершить не могли. Хлопом ты родился, но свободным покинешь этот мир. Ибо я, Марек Собеский, шляхтич польский, допускаю тебя после смерти к моему гербу.

Он снял с пальца серебряный перстень с Яниной и надел его на палец Тараса.

Солдаты с глухим стуком надвинули крышку и опустили гроб в яму. Поп молился и благословлял его крестом. Староста красноставский преклонил колени. Он читал молитву почти беззвучным шепотом, вслушиваясь в глухой стук земли, падающей на гроб. Этот звук был так зловещ, так угрюм, что Собеский не мог его больше выносить. Он перекрестился, встал и отошел. Он чувствовал пустоту в сердце, так сильно ему не хватало Тараса. Это не должно было… не должно было закончиться так страшно…

Депутаты от хоругвенного круга ждали его у коней. Когда он подошел ближе, они сняли шапки и колпаки.

— Милостивый пан…

— Да… — Он поднял голову и посмотрел им прямо в глаза.

— Паны полковники и товарищество решили требовать отречения короля. Мы выбрали нашего кандидата, за которого отдадим голоса на элекции… Мы выбрали вас… ваша милость.

Собеский замер. Все сбывалось в точности…

«Король… мой пан золотой… — прошептал ему на ухо Тарас. — Подними корону золотую, пока ее не разорвали на куски… Спаси Речь Посполитую, убереги ее от падения…»

— Хорошо, — хрипло произнес Собеский. — Да исполнится пророчество.

***

— Эй, иди сюда!

Никто не ответил на зов, повсюду царила глухая тишина.

— Напились, что ли?! — буркнул Богун. — Погодите, сам проверю.