Каждый раз, когда он видел трупы, резню, сожженные города, вырезанные села — возвращались воспоминания четырехлетней давности. «Это все моя вина, — шептал он сам себе. — Это я все устроил…». Он шел по трупам и крови. И потому вез теперь в сакве Батогскую угоду, которая должна была снять страшное бремя с его сердца.

Старшина ждал их у заброшенной церкви. Чаплинский подъехал к воротам и соскочил с коня.

— Слава Богу.

— На веки веков!

Поручик вошел в церковь, склонил голову и перекрестился. А затем подошел к царским вратам, где стояла казацкая старшина. Он поклонился и положил на стол перед ними запечатанный документ.

— Вот Батогская угода, подписанная маршалом и членами военного круга конфедерации коронных войск.

— Ну, так и договорились мы, — процедил сквозь желтые зубы Баран. — Проверьте, все ли там как надо.

Гроицкий и еще один казак — видно, сусцептант, а может, писарь из канцелярии Выговского, — взяли письмо и принялись читать.

— Согласились ляхи, чтобы ноги собачьих сынов иезуитов в княжестве русском не было. И на Академию Киевскую дотацию дают. А нам — шляхетские привилегии!

— А где Богун?

— Хмельницкий его на совет позвал.

— Стало быть, пан Чаплинский, — сказал Гроицкий, — мы подписываем угоду, а ты забирай бумагу в лагерь. Я дам тебе сорок семенов, чтобы в пути с тобой беды не случилось.

Гроицкий взял перо и поставил размашистую подпись на обеих копиях соглашения.

— А я за себя и за Богуна подписываю, — буркнул Баран.

— Как это: за Богуна? — запротестовал Чаплинский. — Подделать хочешь его подпись, сударь полковник?

— А кто узнает, которая подпись моя, а которая Богуна? — спросил Баран, ставя на соглашении два крестика. — Мы простые казаки. Коллегии в Диких Полях кончали, не в Киеве.

Следующий крестик, хоть и неохотно, поставил Пархоменко. За ним нацарапал неразборчивую подпись по-русски Савва Савич. Чаплинский забрал копию письма, сунул за пазуху. Вздохнул с облегчением. Свершилось.

— Завтра на рассвете придем под лагерь с полками присягать соглашению, — сказал Гроицкий. — Знаком будет хоругвь с Богородицей. Забираю, стало быть, угоду и возвращаюсь. Челом бью, ваши милости.

— Бывай, пан Чаплинский. Отвези добрую весть в лагерь!

Чаплинский повернулся и вышел из церкви, предварительно поклонившись Христу. Мгновение спустя раздался стук копыт его коня. Баран обернулся, затем положил на стол под иконостасом и царскими вратами акт Батовской унии. Солнце уже скрылось за лесами, и лишь вверху, под деревянным сводом, догорали последние, красные отблески дня.

Неожиданно вокруг церкви заржали кони. Кто-то крикнул, за окном раздался глухой стук падающего тела. Баран медленно повернулся к воротам.

Со звоном шпор внутрь вошли оборванные, угрюмые фигуры польских солдат в потрепанных жупанах, рейтроках и выцветших делиях. За ними вошли черные рейтары. Они остановились на пороге. Их взгляды скрестились.

— Ваша милость из лагеря? — спросил Баран. — Оставили что-то?

Шляхтич, стоявший во главе поляков, улыбнулся холодно, страшно, безжалостно. Его рука в железной перчатке потянулась к рукояти сабли.

— Подождите, детки мои, — прошептал он. — Накормлю я вас сегодня досыта. Да-а-а. Знаю, что вы жаждете…

— Пан шляхтич, что вы?

— Где акт Батовской унии?

Полковник черкасский наклонился, его губы сжались, обнажая зубы. А затем он схватился за рукоять ордынки.

***

На коллоквиум с маршалом конфедератов и полковниками Дантез шел со спокойной душой. Разумеется, его ждал отнюдь не дружеский диспут за пивом и горилкой. Француз ожидал худшего — взрыва гнева конфедератов, пыток, а может, даже и смерти. Все зависело от того, в каком настроении были паны шляхтичи. А настроение часто зависело от количества выпитого меда и вина.

Бертран не лил слез над своей судьбой. Вот уже раз, под виселицей в Пшемысле, он выскользнул из объятий костлявой любовницы. Он не был уверен, удастся ли ему это во второй раз, но все же был настроен оптимистично. Ведь, как говорили в Польше: бог троицу любит. А он избежал смерти всего лишь в первый раз. Конечно, если считать все битвы и поединки, которые он пережил, набрался бы не один, а по меньшей мере десяток черточек. Ну да что ж — и так ему было дано пожить дольше, чем он предполагал. По крайней мере, один раз он обманул смерть, так что готов был встретить ее с поднятой головой. В общем-то, не впервой.

В гетманской канцелярии собрались важнейшие полковники коронного войска. Был здесь и маршал Пшиемский, и Одрживольский, Собеский, Гродзицкий, Друшкевич и многие другие. Они едва помещались за столом. Дантез без тени волнения смотрел на суровые усатые лица, испещренные шрамами, на блестящие глаза, на бритые по-рыцарски головы. Он учтиво поклонился маршалу и печально улыбнулся Собескому.

— Пан полковник Бертран де Дантез. Вы были доверенным слугой и пособником гетмана Калиновского, которого по решению военного круга конфедерации мы арестовали за измену и безумие, когда он хотел использовать коронную армию для частной войны с Хмельницким. Посему вы останетесь под стражей, пока мы не выясним все это дело на ближайшем, чрезвычайном сейме. Однако тем временем случилось нечто ужасное, что подтверждает наши догадки о существовании заговора или же о государственной измене. Некто передал казакам планы лагеря под Батогом и компут коронной армии. Предал нас и отдал на смерть от рук Хмельницкого!

Пшиемский бросил на стол начерченный на бумаге план лагеря. Дантез взглянул на него и печально улыбнулся.

— Посему спрашиваю, видела ли ваша милость эти бумаги, а если да, то знаете ли, кто передал их казакам?

Горькая улыбка не сходила с губ Дантеза.

— Да, — сказал он, глядя Пшиемскому прямо в глаза. — Я видел эти карты. Однако, прежде чем я что-либо скажу, панове, поручитесь мне вашей честью, что не изрубите меня на куски после того, как услышите. Горяча кровь в вас, паны поляки, а я хотел бы еще немного насладиться вином и женщинами.

— Этого я обещать не могу. Однако… — Пшиемский сделал паузу, — …даю nobile verbum при свидетелях, что если вы в этом замешаны, мы не убьем вас здесь, но вы предстанете перед судом Речи Посполитой. В данном случае, перед