— Не согласен! — взревел Богун. — Ве… — он поперхнулся и замолчал.

— Виват, посол! Виват, Тарас! — крикнуло несколько пьяных казаков.

Богун пробормотал под нос проклятие.

— Я тебе письмо сейчас же подготовлю, — сказал Выговский. — Ты должен гетману лист доставить и сказать, что тебя посылает казацкая старшина, которая хочет заключить соглашение. А если солдаты конфедерацию создадут, так к маршалку конфедератов поезжай!

— Позвольте с батькой попрощаться, — поклонился Тарас.

— Иди.

Бандурист поклонился, подмел колпаком грязь и мышиный помет, а затем вышел. Мгновение спустя Богун вскочил и пинком распахнул дверь хаты. Он огляделся, ища взглядом Тараса. Бандурист стоял на коленях перед своим отцом — слепым дедом-лирником Остапом. Когда Богун подошел ближе, старик осенил лоб сына крестным знамением.

— Тарас, — сказал полковник. — Послушай…

— Да, батько… — Бандурист поклонился.

— Что ж ты наделал?! Ляхи тебя убьют! Зачем ты вызвался?!

Тарас опустился на колени. Он сложил руки, словно для молитвы.

— Батько, не серчайте на меня… Я должен… Я видел друга моего, Олеся, на кол посаженного. И у него было видение. Он сказал мне, что будет великое кровопролитие на Украине, если мира не будет. Он видел молодцев на кольях, матерей и детей, растоптанных конями, молодиц, в татарскую неволю гонимых, деревья, детьми увешанные. Видел, как падает на землю корона золотая, как слетаются над ней черные двуглавые орлы…

— Господи, помилуй! Что ты такое говоришь?!

Бандурист весь трясся. На груди и плечах Богуна он увидел окровавленные, обожженные раны, из которых сочилась кровь. «Убьют его, — подумал он. — Убьют батьку!» Он зажмурился, дрожа. Оно вернулось. Он снова видел то, что должно было случиться. Что должно было через день, через месяц стать правдой…

— Он сказал мне, что Матерь… Божья, которая чудом уберегла меня от смерти, избрала меня, чтобы я шел и принес мир ляхам и казакам. И думы им играл, потому что песни мои души и умы успокоят. Иначе опустеет Украина, опустеет Польша и Литва. А вас шесть пуль разорвут!

Богун протянул здоровую руку, желая схватить Тараса за голову, а может, оттолкнуть. Но сдержался и опустил ладонь на плечо парня.

— Не будет мира с ляхами, — сказал он. — Глупый ты, Тарасенько, на смерть ведь идешь. За что ты мне это делаешь?.. Я ведь один на свете остался. Верных молодцев война погубила, а Бурлай под Збаражем пал. Только ты и остался… А теперь и тебя потеряю.

— Я видел, — сказал Тарас таким голосом, что Богун вздрогнул, — как корону рыцарь поднимет, что в гербе имеет щит на щите. И на голову свою корону наденет. И вас там видел рядом с ним. А при вас была гетманская булава. Я должен идти. Так я Богородице обещал. Я должен попытаться… Однажды мать родила!

А потом он заиграл и запел:

Там, на склоне долины, у двух казацких тополей[44],

Казак подстреленный, изрубленный, от смертных ран изнемогает,

С небес Судью Святейшего взывает,

Ни отца, ни матери рядом не имеет…

***

— Тарас… Тарас…

Кто-то звал его. Голос был знакомый и близкий, теплый и успокаивающий. Это был голос матери… Он преклонил перед ней колени, низко склонил голову. Почувствовал прикосновение ее ладони.

— Тарас, спеши. Пробил последний час. Если сейчас кто-то прольет кровь, мир никогда не наступит, ибо призовет он на Украину демонов войны, огня и пожарищ. И погибнет Божий народ Руси и Короны.

— Ляхи меня убьют, матушка, — простонал Тарас.

— Ударь по струнам, миленький. Только песней ты остановишь жаждущие крови сабли. Сыграй ляхам и казакам колыбельную. Усыпи демонов войны. Спеши, Тарас…

Его окружали окровавленные, почти изрубленные на куски трупы хлопов. У большинства были отрублены конечности — они трясли обрубками рук и ног, искали собственные головы, спотыкались о вывалившиеся кишки.

— Матушка, я не вынесу больше этого видения… Каждый день… Каждую ночь я вглядываюсь в своих товарищей и ищу на их телах кровавые раны. Каждую ночь я просыпаюсь в страхе, что все, кого я люблю, погибнут.

— Тарас, готов ли ты пожертвовать всем, чтобы это закончилось?

— Как есть готов. Не хочу я смотреть на пляску мертвецов!

— А способен ли ты пожертвовать собой? Взять на свои плечи бремя вины ляхов и казаков и отдать душу за… соглашение?

Вересай вздрогнул, и тогда мать взяла его за голову и погладила по волосам.

— Если нужно… то возьму. Но я боюсь, матушка.

— Одного я сына имела… Ты мне вторым будешь, — прошептала она и прижала его к себе.

Кошмар рассеялся. Окровавленные трупы начали меняться, выпрямляться, пока наконец не превратились в живых людей. Вересай увидел склонившиеся над ним растрепанные, одетые в меховые шапки и соломенные шляпы головы резунов.

— Тарас, что с тобой?!

— Великая будет война на Украине. Я вижу, как она надвигается. Слышу, как смерть на коне мчится. А зачем так мчится? За вашими головами, диды.

— Спаси, Христе, — перекрестился Черновол. — Я слыхал в Немирове, как диды пели, что корону золотую черные орлы заклюют…

— Не каркай, — заговорил пожилой Опанас Бульба. — Придет теперь мор на панов, потому что батько Хмель велел к бою готовиться. Мы уже копья наточили.

Осповатый Корнейчук, сидевший по другую сторону огня, сплюнул на лезвие поставленной на попа косы, а затем с хрустом принялся водить по нему точилом.

— Знаешь ли, где Хмеля ждать? На Украине? В Мультанах?

— Гетман с великой силой на Молдавию идет, — ответил Тарас. — Не захотел господарь Лупул дочь за сына Хмеля отдать, так Тимошко сам ее по-казацки возьмет и в опочивальне испортит.

— А мы добра возьмем, — Бульба вытянул перед собой ноги в рваных, вонючих постолах, — как в усадьбе в Поморноках.

— И ляшек молодых добудем, — захохотал Черновол, скаля черные пеньки выбитых зубов. — Когда я одну в Тарасинцах брал, так она была, словно панна святая с иконы в церкви. А как просила, как ручки складывала. А потом только стонала, потому как такого молодца, как я, хе-хе, зря среди ляшских гусар искать!

— Тихо! — шикнул Опанас. — Что-то я слышал.

Они сидели вокруг огня, у самого лагеря, составленного из хлопских возов и телег, выстроенных в круг. Черные контуры деревьев выделялись на фоне усыпанного звездами неба, освещенного лунным светом. Бульба шагнул вперед.