А н н а. Вот-вот.

К р и с т и н а. В сережках к нему пойдешь? Не позволял ведь тебе надевать их.

А н н а. Потому и надену. (С неторопливой тщательностью начинает наряжаться. Переодевает платье, меняет прическу, надевает серьги, браслеты, вешает на шею цепочку.)

К р и с т и н а. Благодарю вас, святая Урсула, Цецилия и Агнесса, за то, что парня мне дали молоденького и с придурью, и да минует меня всякая другая бабья доля: ни умники мне не нужны, ни красавчики, ни знаменитости!

И о а н н. Аминь.

А н н а. Уйди.

К р и с т и н а  уходит. Епископ и Гнафей хохочут. Затем наступает молчание.

Н и к о л а й (усмехнувшись). Сказали мы с тобой, Иоахим, «А» — надобно сказать «Б». Не будем ограничиваться математикой. В былые времена сочиняли поэты недурные стишки.

И о а н н (раздраженно). В какие «былые»?

Н и к о л а й. Память моя еще кое на что годится. Здесь мы ввернем поэтическую цитату. «Энеида», глава третья, versus семьдесят два. (Цитирует.)

Мы отплываем из гавани, а берега и селенья…

Вторую строку цитаты подхватывают вслед за доктором Николаем Гнафей и епископ — оба неравнодушны к поэзии.

…Место свое покинув, навстречу двинутся нам.

И о а н н. А берега и селенья… (Деловым тонем.) Мы позабыли о сегодняшней почте, сестра. Что там новенького в политике?

Б е а т а. Эдикт вашего преосвященства «Под страхом смерти, проскрипции или изгнания возбраняется обладание книгами Лютера и иже с ним» был с удовлетворением встречен в придворных кругах.

И о а н н. Надеюсь. Дальше!

Б е а т а. Болезнь епископа Хелмненского Тидемана.

И о а н н (быстро). Тяжелая?

Б е а т а. Нет.

И о а н н. Дальше. Из других стран?

Б е а т а. Святой отец дал четырехчасовую тайную аудиенцию послу его императорского величества герцогу фон Реймонту.

И о а н н. За четыре часа можно продать и купить пятерых королей. Криминальная хроника?

Б е а т а. Семнадцатилетний герцог Джанбаттиста Пачелли, унаследовавший от родителей, а также от сестры и от дяди два миллиона скудо, осужден на смертную казнь через удушение за совершенное им при посредстве кинжала и яда убийство родителей, а также сестры и дяди. Приговор приведен в исполнение.

И о а н н. Весьма и весьма мягкий приговор. Без протекции не обошлось. Испания?

Б е а т а (громовым голосом). Во исполнение приговора, вынесенного святейшим официумом, в Мадриде, Севилье, Гренаде и Саламанке в течение последнего месяца сожжено: еретиков — восемь тысяч, чернокнижников — шестьсот семнадцать, богохульников — семьдесят три… (Подает ему письмо.) Секретно.

И о а н н. Секретно, срочно, в собственные руки. (Читает.)

Н и к о л а й (с нескрываемой иронией приглядывается к Рэтику, находящемуся под впечатлением статистических данных, сообщенных сестрой Беатой). Сосредоточиться никак не можешь? Какое место читаешь?

Р э т и к. Вступление к книге шестой.

Н и к о л а й. Читай вслух.

Р э т и к. «То, что астрономы древности пытались объяснить, исходя из неподвижности Земли, мы, доказавши ее подвижность, объясним обстоятельнее и проще…».

И о а н н. Доказавши? Ты смеешь утверждать, что доказал?

Г н а ф е й. Видели, ваше преосвященство? Слышали? Каков старикашка! Уперся в звезды задом, не видит то, что рядом! Спесивый и лукавый, сморчок трухлявый!..

И о а н н. Молчи, гнида!

Н и к о л а й (Рэтику). Молодо-зелено! А кругом вопросы, вопросы, вопросы. На одни ты не сможешь ответить. Другие не сможешь задать. Третьих — испугаешься. Не беспокойся: среди глупцов и невежд, ничего не смыслящих в науке и ее путях, найдутся охотники и вздор молоть, и в набат ударить, и суд вершить. Как возьмутся судить да рядить!..

Р э т и к. Судить, то есть выносить суждения, — одно из свойств человека, господин учитель.

Н и к о л а й. Погоди — выслушай прежде, что я скажу. Припомни: говорил я уже тебе, сколько лет не решался издать эти книги, написанные для доказательства движения Земли… и для доказательства движения человеческой мысли. У пифагорейцев был обычай: поверять свои познания о мире только самым близким людям и только устно… дабы не подвергать ни себя, ни свои открытия уничижительному презрению неучей, глумливым издевкам бездельников, приговорам тупоголовых судей. Долгие годы я все намеревался последовать их скромному и мудрому обычаю. И не кто иной, как вы… — вы, мои друзья, и ты, мой юный восторженный ученик, — домогались, чтобы отдал я свой труд на общее благо! Чье — общее? Людей. Каких людей? Всех. Так ведь ты говорил, а?! Человечество ждет, господин учитель! (Рассмеялся.) В голосе — металл, в глазах — непреклонность, слов в запасе — не счесть! Ну что ж, убедили меня. Твоя молодость вкупе с моей старостью и моим недугом… убедили меня, что настало время сказать либо да, либо нет. Сказал: да! То, что пытались доказать ученые древности, я доказал обстоятельнее и проще. Так что же случилось, Иоахим? Ты ведь сам домогался этого «да». А теперь?.. Не узнаю тебя, голосок попритих, взгляд потух, и все чаще язык прилипает к гортани. Что беспокоит тебя? Цифры?.. факты?.. слова?.. Вступление к книге шестой звучит не слишком уж скромно? Да?

Р э т и к. Господин учитель! Насколько я могу судить…

Н и к о л а й. Погоди минутку со своим судом. (Вспомнив о чем-то.) Моя память! (Громко зовет.) Анна!

А н н а (Кристине, обернувшейся на его голос). Спроси, что надо?

К р и с т и н а (входит в средний неф). Госпожа Анна занята.

Н и к о л а й. Позабыл я сегодня о пациенте. Был от него кто?

К р и с т и н а (чуть помедлив). Нет.

Н и к о л а й. Не был, говоришь? Сходите тогда к нему или пошлите кого-нибудь. Негоже мне так уж напрочь забывать о смерти… ближнего.

К р и с т и н а. Хорошо. (Возвращается к Анне.) Слышала?

А н н а (смотрится в зеркало). Я… то бишь госпожа Анна… занята. Сходи к суконщику, погляди на него. Вернешься — расскажешь.

К р и с т и н а. Не пойду.

А н н а. Ты насчет простыней что-то говорила?

К р и с т и н а. Пойду посмотрю. А ему ничего не стану пересказывать.

А н н а. Мне перескажешь — и хватит с тебя.

К р и с т и н а  уходит.

Н и к о л а й. Я жду, Иоахим. Ты ведь судить меня собрался.

Р э т и к. Господин учитель. Я сказал: насколько я могу судить… Что означает: мне кажется, мне сдается… Что, в свою очередь, означает: я не уверен.

Н и к о л а й (рассмеявшись). Сдается!.. Сдаваться уже задумал? Способный у меня ученик: чему-чему, а трусости научился. (Серьезно.) Прости, Иоахим. Так что же беспокоит тебя во вступлении к книге шестой?

Р э т и к. Сдается мне… (Умолк.)

И о а н н. Бедняга!

Г н а ф е й. Ну-у-у-у!

Н и к о л а й. Сдается тебе, что скромности мне недостает. И что в избытке апломб, кичливость…

Р э т и к. Нет. Но…

Н и к о л а й (смеется). «Нет», но «да».

Р э т и к. Господин учитель! Времени у нас мало. Тем более на шпильки, которых я не заслужил.

Н и к о л а й. Итак, сдается тебе…

Р э т и к. Сдается мне, что иные формулировки излишне категоричны. Принцип сдержанности в науке велит нам быть осторожными в суждениях, то есть сомневаться. А вступление к книге шестой свидетельствует лишь об абсолютной убежденности в непререкаемых, доказанных с исчерпывающей полнотой фактах.

Н и к о л а й. Тебя это беспокоит?

И о а н н. Удивляться нечему.

Р э т и к. Да.

Н и к о л а й.