А н н а (умоляюще). Отдохнуть тебе надо.

Н и к о л а й (уже успокаиваясь). Отправляйся восвояси, Иоахим. Расстанемся мы по-приятельски. Издателю, пославшему тебя, скажешь, что не пристало его фирме выставлять себя на посмешище. Любопытствующим объяснишь, что коза снесла яйцо и дождь реку зажег. Голова пошла кру́гом от земных оборотов? Протрезвеешь, и даже изжога не будет мучить.

Р э т и к. А математику куда ты дел, учитель?

Н и к о л а й. Три минус один — два. Ты уезжаешь. (И — Анне.) Ты остаешься.

А н н а. Остаюсь?!

Н и к о л а й. Да.

А н н а. Повтори! Боже мой, повтори еще раз!

Н и к о л а й. Остаешься.

А н н а. Солнце мое! (Целует ему руки.)

Н и к о л а й (усмехнувшись). До полного затмения уже недолго. Но какое-то время у нас еще есть.

Р э т и к. Ничего у тебя не выйдет! Записи при мне остались.

Н и к о л а й. Ошибаешься. (Показывает на карман.) При мне.

Р э т и к. Я все помню.

Н и к о л а й. Числа, углы, диаметры? Не смеши.

Р э т и к. Расскажу, что…

Н и к о л а й (смеется). Жалобу на тебя подам в святейший официум за клевету. (Помолчав.) Оставьте меня одного.

А н н а (Рэтику). Выход вон там.

Р э т и к. Выезжать сегодня же?

Н и к о л а й. Не обязательно.

А н н а. Что к ужину сделать?

Н и к о л а й. Что хочешь. (Тоном приказа.) Оставьте меня одного.

Сопровождаемый пристальным взглядом Анны, Р э т и к  возвращается в свой неф и вскоре совсем уходит.

А н н а (вернувшись к себе, как ошалелая целует и обнимает Кристину). Пойдем! Куплю тебе теперь те сережки из янтаря! Пойдем!

К р и с т и н а (смеется). Вот видишь!

Радостные и оживленные, обе поспешно выходят.

И о а н н. Сестра Беата! Под страхом покаяния на хлебе и воде, а также под угрозой темницы прошу молчать и не слышать. Плотовского не впускать, других — тоже. Молиться разрешено.

Б е а т а. Хорошо, ваше преосвященство.

И о а н н. Хорошего мало, дочка. (Встает со своего трона, снимает митру, откладывает ее вместе с посохом в сторону, потягивается, делает несколько гимнастических упражнений и, наконец, быстро сбегает по лестнице. Направляется в сторону доктора Николая, но по дороге замечает притаившегося на амвоне Гнафея. Останавливается.) Увенчанный лаврами свидетель истории! Возлюбленный наш пиит! (И вдруг — наотмашь.) Вон отсюда, гнида!

Г н а ф е й  молниеносно исчезает.

(Подходит к доктору Николаю.) Не виделись мы с тобою целую вечность. Пишем друг другу редко, ты ко мне не желаешь прийти, мне к тебе первому — не подобает. Жизнь мы прожили по-разному, у каждого свои склонности, свои убеждения… Да и вообще, дорогой мой Николай, такая тут у нас неразбериха!.. Тяжко! Впрочем, оба мы достаточно умны, чтобы приспособиться к обстоятельствам. И все же при некоторых обстоятельствах — независимо от того, имели они место или нет, — не обойтись без разъяснений.

Доктор Николай жестом просит его продолжать.

Хвораешь?

Доктор Николай утвердительно кивает головой.

Вот и отлично. Болезнь в нашем возрасте многое облегчает. Страшишься за себя — легче о других забыть. (Помолчав.) Я об Анне, Николай. Уступок в этом деле не будет. (Торопливо.) Да-да, конечно. Какое, мол, право имею я — именно я! — играть эту роль и мало разве у меня самого женщин было? Могу тебе сам перечислить — не всех, конечно: случайные встречи в потемках разве упомнишь? Изволь: Аделаида, Беатриса, Цецилия, Доротея, Евгения, Фелиция, Гертруда, Хильда, Изора… et caetera, et caetera, в порядке латинского алфавита. Да и в конце концов не только они свидетельствуют о моем бесчестии. Поэзия — тоже. Оба ведь знаем: стишки я не из пальца высасывал, был всегда реалистом. Помнишь? (Цитирует.)

Упивался я жизнью, вином упивался,

Пил из кубков, из чаш и из фляжек.

И принцесс я ласкал, и по шлюхам таскался,

Соблазнял молодых я монашек.

Так все и было, Николай, до тех пор пока могло быть. (Помолчав.) Но с тех самых пор, как милосердный господь вкупе с королем нашим Сигизмундом повелели, чтобы Ян Дантишек — поэт, посол, пьяница и потаскун — отрекся от утех бродячей жизни и возложил на себя вместе с митрой епископа бремя управления Вармией, — с тех самых пор и наистрожайший инквизитор не уличил бы меня хоть в едином прегрешении. Душа человека, Николай, — это его место на общественной лестнице. Душа человека — это пост, который он занимает. Твоя душа повелевает нам удалить эту женщину. Слишком она молода и слишком хороша собою, чтобы пастве не примерещилось то, что не следует. В качестве старого твоего друга — я с вами. Но в качестве его преосвященства Иоанна Четвертого домогаюсь и требую, чтобы женщина эта покинула дом преподобного доктора Николая. И спорить не советую: ничего не добьешься, только сложнее все будет. А впрочем… (Засмеялся.) Человек ведь ты уже немолодой. Что она тебе? Займись другими делами — теми, что не входят в мою компетенцию. Вон у тебя на небе какие бабенки — огонь! Одна Дева чего стоит! А Венера?! Вращения ее тебе нравятся? Пожалуйста: пусть вертится перед тобой сколько угодно — слова не скажу. Но уж… (Снова резко.) Экономка твоя уедет отсюда не позже, чем через месяц. И не вернется. Не сомневаюсь, что я убедил тебя, и от души признателен за проявленное тобой понимание. Правит нами святая церковь, и не спускать глаз с воров да с еретиков, с городских советников и собственных подчиненных — ныне и присно мой долг. Развлекайся себе математикой, покуда мозг не откажет, но законов не нарушай. Изменять их я не позволю. (С трудом поднимается на хоры, позволяет сестре Беате облачить себя в парадное одеяние, под конец оживляется.) А что на ужин, малышка? (Выходит.)

Б е а т а (следуя за ним). Primo: жареный поросенок, фаршированный каштанами… (Выходит.)

Н и к о л а й. Жизнь быстротечна, притупляется ум, отвратительная лень сковывает силы… познать слишком многое нам не дано. (Почти механически, словно бы проверяя память, бубнит.) Начертим круг, обозначенный ABED и представляющий собою тот путь, который описывает в плоскости эклиптики центр земного шара. Точку E примем за центр круга, который разобьем… проведя диаметр… Какой диаметр? GAI? Нет… Сейчас вспомню… Память!.. Моя память! Да, человек я немолодой. Попросту сказать — дряхлый. И хворый. Ломит виски, шум в ушах, цепенеют конечности… Только бы не паралич! Не сейчас!.. (Испытывает острый приступ боли; изображать, однако, это его состояние актеру надо с максимальным тактом и чувством меры.) Жизнь быстротечна, притупляется ум… лень сковывает… познать слишком многое нам не дано. А то, что познали, вываливается раз за разом из памяти в черный провал забвения. Распад, умирание? Человек я дряхлый и хворый. (И вдруг — с гордостью.) Но человек! Законов менять не позволишь? (Снова приступ боли.) Анна! Анна! Нет, не Анна! (Выпрямившись, кричит.) Иоахим!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ