— Я не быдло, Амина. Я не собираюсь терроризировать свою семью. Ты получишь безопасность. В полном объеме. Договорились?

— Договорились, — прошептала она, чувствуя, как с ее уст слетает последняя крупица свободы.

— Завтра в десять утра за тобой заедет машина. Собирай только необходимое. Все остальное купим на месте. И, Амина… — он сделал едва уловимую паузу, — не пытайся играть со мной в игры. Ради девочки.

Связь прервалась. Она медленно опустила телефон. Все было кончено. Решение принято. Теперь нужно было жить с его последствиями.

Вечером она села на ковер в гостиной, где Мадина раскладывала пазл с принцессами.

— Солнце, нам нужно поговорить.

— Я слушаю, мам.

— Помнишь, я говорила, что папа далеко и он нас ищет?

Мадина широко раскрыла глаза, кивнула, не отрывая взгляда.

— Он нашел нас. И он хочет жить с нами. В большом новом доме. Мы переедем туда завтра.

Лицо девочки отразило целую бурю эмоций: недоверие, любопытство, испуг, смутную надежду.

— Он… он хороший?

— Он очень хочет стать хорошим папой для тебя, — сказала Амина, выбирая слова с осторожностью сапера. — Но он долго нас не видел, он может быть строгим. И немного чужим. Тебе может быть страшно или непривычно. Это нормально. Ты можешь всегда рассказать мне все, что чувствуешь. Обещаешь?

— Обещаю. А как его зовут?

— Джамал.

— Джа-мал, — растянула Мадина, пробуя имя на вкус. — А он будет читать мне сказки?

— Если ты его попросишь, думаю, да.

— А он… он любит тебя?

Вопрос повис в воздухе, острый и недетский. Амина взяла дочь на руки, прижала к себе, пряча свое лицо в ее мягких волосах.

— Он любит тебя. Это самое главное. Все остальное… мы как-нибудь.

Ночь перед отъездом была самой длинной в ее жизни. Она ходила по маленькой квартире, трогала вещи, которые не брала с собой: фотографию отца на выпускном, старую вышитую подушку матери, первую кривую кружку, слепленную Мадиной в детском саду. Это была жизнь, которую она выстрадала. И теперь добровольно, под дулом пистолета, именуемого благом ребенка, покидала ее.

Утром, ровно в десять, под окном остановился черный внедорожник. Из него вышел не шофер, а сам Джамал. Он стоял на асфальте в простых темных джинсах и свитере, без пиджака, заложив руки в карманы, и смотрел на ее окно. Ждал.

Амина взяла за руку Мадину, плотнее закутала ее в курточку.

— Все, поехали.

— Мам, я боюсь.

— Я с тобой. Всегда, — сказала она и открыла дверь.

Они спустились по лестнице. Джамал при их появлении сделал шаг вперед. Его взгляд скользнул по Амине, холодный и оценивающий, а затем упал на девочку, прижавшуюся к материнской ноге. И в его глазах что-то дрогнуло. Что-то неуловимое, мгновенное. Возможно, просто игра света.

— Здравствуй, Мадина, — сказал он, и его голос, всегда такой твердый, стал тише, натянуто-ровным. — Я твой папа.

Девочка молчала, лишь сильнее вцепилась в руку Амины.

— Поздоровайся, солнышко, — тихо подсказала Амина.

Мадина, не отрывая испуганных глаз от незнакомого мужчины, прошептала:

— Здравствуйте.

Джамал кивнул, как будто так и должно было быть. Он открыл заднюю дверь машины.

— Садитесь. Поехали домой.

Амина помогла дочери забраться на сиденье, сама села рядом. Джамал сел за руль. Оно пах чистотой, дорогим мылом и чем-то чужим, металлическим. Двигатель завелся с тихим урчанием.

Машина тронулась, плавно выехала со двора. Амина не оборачивалась. Она смотрела вперед, через лобовое стекло, на улицы, которые уплывали назад. На свою старую жизнь, остававшуюся в пыльном, солнечном дворе. Впереди был новый дом. Новая реальность. Тюрьма с бархатными стенами, где надзирателем был муж, а ключи — в сердце ее дочери.

Она почувствовала, как маленькая теплая ладонь ищет ее руку. Амина сжала пальцы Мадины, давая понять — я здесь. Все будет хорошо. Она повторяла это про себя, как мантру, как заклинание, в которое нужно было верить, потому что иначе сойти с ума было слишком легко.

Джамал молча вел машину. Его профиль был сосредоточенным и непроницаемым. Ни слова. Ни взгляда. Просто дорога, уводящая их всех троих в неизвестность, которую он для них приготовил.

Глава 3

Дом был не в одном из тех пафосных новых поселков у моря, как ожидала Амина. Он стоял на старом, но престижном городском холме, за высоким каменным забором, скрытый вековыми кедрами. Сам дом — двухэтажный, из темного кирпича, с массивной дубовой дверью. Не кричащий, но безмолвно утверждающий свою значимость. Как и его хозяин.

Джамал открыл дверь ключом и шагнул внутрь, жестом приглашая их войти. Войти в его владения.

Первое, что поразило — тишина. Не просто отсутствие шума, а густая, звукопоглощающая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем огромных часов в глубине холла. Второе — холод. Не температурный, а визуальный. Светлые стены, темный полированный паркет, минималистичная мебель строгих форм. Ни одного лишнего предмета, ни одной семейной фотографии, только пара абстрактных картин в тонких черных рамах. Пахло свежестью, дорогой химией и пустотой.

Мадина прижалась к ее ноге, маленькой ручкой сжимая подол ее юбки.

— Большой, — прошептала она.

— Это наш дом теперь, — сказал Джамал, снимая куртку и вешая ее на идеально прямую вешалку в гардеробной нише. — Зарифа!

Из-за угла бесшумно возникла женщина лет пятидесяти, в строгом темно-синем платье и белоснежном фартуке. Лицо непроницаемое, взгляд опущен.

— Хозяин.

— Это моя жена, Амина. И моя дочь, Мадина. Они будут жить здесь.

Зарифа подняла глаза на Амину — быстрый, оценивающий взгляд, в котором не было ни тепла, ни любопытства, только привычная служебная внимательность. Она кивнула.

— Здравствуйте, ханум. Здравствуй, девочка.

— Покажи им их комнаты, — распорядился Джамал. — И объясни, как здесь все устроено.

Он повернулся к Амине, его лицо было лишено эмоций, как маска.

— Мой кабинет — на втором этаже, левая дверь. В него без стука не входить. Остальные помещения — в вашем распоряжении. Ужин в восемь. Не опаздывайте.

И он ушел, поднявшись по широкой лестнице, растворившись в полумраке второго этажа. Он оставил их на попечение экономки, как сдал на хранение два чемодана.

Зарифа двинулась вперед, и они, как загипнотизированные, последовали за ней.

— Это главная гостиная. Камин растапливается по желанию хозяина. Телевизором пользоваться можно, после десяти вечера — только без звука.

Она говорила ровным, наметанным тоном, словно проводила экскурсию по музею, где все экспонаты нельзя трогать руками.

— Столовая. Завтрак в восемь, обед в три, ужин в восемь. Если опоздали — пища убирается на кухню, можно разогреть самостоятельно. Хозяин не любит, когда еда стоит на столе без дела.

Они прошли в стеклянную переходную галерею, выходящую в зимний сад.