– Смирно! – Взводный Икс строевым подходит к командиру, отдаёт честь и рапортует.

Внутренней теплотой радость в душе разливается: не вольница вовсе этот отряд штурмовиков морской пехоты, а самая настоящая армия. Еще там, на хуторе, обратил внимание на дисциплину, подчеркнутое уважение к командиру, беспрекословное выполнение команд. И при этом сохраняется внутреннее достоинство. Нет, не в каждом подразделении, не в каждой воинской части такое увидишь.

Майор принимает рапорт, а я скашиваю взгляд на фланг, где замер Кандыба. Вытянулся в струнку, мордочку свою повернул к центру строя, где стоит Дмитрий, и не дышит. Никакой он не приблудный пёс «дворянской» породы, а такой же штурмовик, как и все.

Майор с телефона зачитывает приказ министра обороны о присвоении сержанту Алексею Чихладзе первого офицерского звания – младшего лейтенанта. Теплеют взгляды, улыбки, хлопают в ладоши. Чех выходит из строя, строевым шагом подходит к Леонову, и тот, пожав руку, обнимает его по-братски. Вот эти товарищеские объятия – ключ к пониманию, почему отряд – одна семья.

После команды «вольно» отряд рассыпается, штурма обступают Чеха, обнимают, жмут руку, улыбаются, шутят и расступаются: к нему семенит Кандыба, останавливается, встаёт на задние лапы и передними обхватывает его ногу, прислонив к ней свою лохматую голову.

9

Кандыба – любимец отряда. От пуль и осколков не прячется, взрывов не боится, охрану несет отменно и даже на штурмы ходит. «Академиев» пёс не кончал, чистый дворняга, но ума – палата.

Спрашиваю у Дмитрия:

– Ну, вот выполните здесь все задачи, перебросят вас в другое место, а что с Кандыбой будет?

– О чём речь? – удивляется майор. – Конечно, с нами поедет. Он же наш, штурмовик, хотя и не в списочном составе. Как положено, на довольствии стоит, базу охраняет, даже на взятие Горнальского монастыря ходил, изловчился хватануть за ногу наемника. Хотя какие, к чёрту, наёмники – регулярные натовцы. То ли поляк попался, то ли француз, а может, американец – не важно, фашист, одним словом. Здоровый гад попался, стал ломать нашего штурма, а тут Кандыба. Вцепился ему в ляжку, тот от неожиданности взвыл и хватку ослабил, а боец и осадил его прикладом. Кандыба вражескую ногу отпустил, когда супостата повалили на землю ударом приклада: вкусная, наверное. Правда, удар не рассчитал. А за сбитые «мавики» орден ему полагается.

– Ты говорил, что он завалил пару беспилотников, но как?

Дмитрий подзывает оператора:

– Ну-ка, покажи гостю, как наш Кандыба работает.

Штурма расступились амфитеатром, освобождая «пятачок». Кандыба, как заправский артист, занял место в центре, обводя всех взглядом карих глаз, словно говоря:

– Ну что, двуногие, готовы? Сейчас покажу вам, как надо со всякой летающей нечестью расправляться.

Отрядный пёс Кандыба на тренировке по ловле БПЛА

Запустили «мавик». Опустил его оператор на метровую высоту, и Кандыба продемонстрировал свою ловкость и бесстрашие: в прыжке несколько раз пытался схватить его, но он каждый раз рывком уходил на высоту, словно дразня. Тогда Кандыба делает вид, что его абсолютно не интересует этот назойливо жужжащий убийца.

Оператор снижает беспилотник до метра, и тут Кандыба взвивается в прыжке, вытянувшись в струну, и бьёт лапами по корпусу. «Мавик» переворачивается и штопором падает на хвойную подстилку. Всё, охота окончена. Оператор достает из кармана кусочек чего-то съедобного – стимул! – и протягивает Кандыбе. Тот благодарно одними губами снимает с ладони вкусняшку – воспитан им, благороден.

А Чех всё ещё в окружении штурмов. Подхожу, жму руку, задаю глупый вопрос: рад ли? Он радости не скрывает: взял в ипотеку квартиру дочери, ежемесячно платить по двадцать пять тысяч, так что к звездочкам, может, и доплату какую положат. Да и вообще трое детей у него, каждая копейка на счету.

А о том, что шансов получить первым фашистскую пулю, не думает. А может, и думает об этом, но не говорит: знает и без меня, что для снайпера командир – цель лакомая и спасает лишь Господь, да только не поспевает за всем.

10

Две группы штурмов вернулись с зачисток окрестностей Гуева и Горналя. Месяц работали «чистильщики» на территории, давно освобожденной. Во всяком случае, так утверждает «ящик». Наверное, ложь во благо, дабы поддержать дух солдатский на других направлениях и вселить веру обществу в несокрушимость нашей армии. А что вселять, если и так знаем, на что способен наш солдат.

Кого-то утомляли две недели субтропиков на лежаках и в тени пляжных зонтов с непременным охлаждённым фрэшом и дармовым дешевым алкоголем. А эти мужики вряд ли знают, что такое пляжи Варадеро, Доминиканы и даже Анталии. Зато не желающим не то что разделять боль сражающейся России, но даже слышать о войне со злом, никогда не понять этих мужиков. Да и не хотят они этого понимания…

Костёр не развести, не просушиться, мокрые, грязные, сухарь да фляжка воды с обеззараживающими таблетками «аква-бриз» на завтрак, обед и ужин, да и то не всегда. Спали на земле, а это апрель, да и в мае холодрыга редкостная. С собою «пенка» толщиной в палец поверх лапника. Короче, все прелести «тягот и лишений воинской службы», которые надо «стойко переносить», как написано в Уставе.

Тридцать два дня и тридцать две ночи бесплотными тенями и призраками перемещались штурма во времени и пространстве в постоянной опасности. Тридцать два дня и тридцать две ночи выносливости, стойкости духа и мужества.

Тридцать два дня и тридцать две ночи ежесуточного самопожертвования.

О наградах не думали, о смерти тоже.

– Ты что, Саныч, какая смерть? Задача еще не выполнена, война не закончена, а ты смерть…

Раненых ночами выносили на руках за дюжину километров, а порой и несколько суток, но все из «трёхсотых», кто еще мог держаться на ногах – оставались. Не мыслили даже, чтобы оставить своих ребят, раз в силах держать автомат. Стыдно уйти. Двужильные они, что ли? Или даже семижильные? Да нет, просто люди они, для которых совесть – основное мерило поступка. Для которых честь и достоинство – высшее достояние.

Места для боев гиблые, болотистые да лесистые, с реками и речушками, бочажками с торфяниками, лесными озерцами. А в лесах полно «немчуры», что комарья на болоте. Немчурой штурмы зовут и нациков, и наемников, и вообще вэсэушников, предавших память своих отцов и дедов, отказавшихся от генной памяти поля Куликова, поля Бородинского и поля Прохоровского.

11

В «автономке» работали