произойдут синхронно, всегда был невелик. В первой половине девятнадцатого века прогрессивные импульсы испанской буржуазии, как политические, так и экономические, оказались безапелляционно пресечены. Когда феодальные ограничения на операции с землей были сняты, это – в сочетании с финансовыми проблемами монархии в 1830-х и 1850-х годах – привело к тому, что на рынке оказались огромные участки аристократических, церковных и общинных земель. Это не только ослабило любые стимулы к индустриализации, но еще и, поспособствовав расширению крупных поместий, стало причиной усиления социальной ненависти на юге. Только что высвободившаяся земля подверглась скупке наиболее эффективными из землевладельцев и представителями коммерческой и торговой буржуазии, привлеченными ее дешевизной и социальным престижем. Система латифундий была консолидирована, и новые землевладельцы делали все возможное, чтобы поскорее отбить свои инвестиции. Не желая вкладывать средства в дорогостоящие проекты орошения, они предпочли вместо этого наращивать свою прибыль за счет эксплуатации целых армий безземельных батраков и поденщиков. Уход менее настроенных на социальный конфликт церковников и дворян прежних времен вкупе с огораживанием общинных земель сняли бóльшую часть социальных паллиативов, которые до сих пор удерживали страдающий от нищеты юг от потрясений. Патернализм сменился репрессиями, была создана Гражданская гвардия, сельская вооруженная полиция, чьей главной функцией стала охрана крупных поместий от рабочих, которые на них трудились. Таким образом, следствием укрепления земельной олигархии оказалось обострение взрывоопасной социальной ситуации, в рамках которой реакционные тенденции собственников усугублялись. В то же время закачивание капитала, принадлежавшего торговцам из крупных морских портов и мадридским банкирам, в земельные участки, естественным образом ослабило интерес новых собственников к модернизации.

Непрекращающиеся инвестиции в землю и широкое распространение брачных союзов между городской буржуазией и земельной олигархией привело к ослаблению сил, приверженных реформам. Слабость испанской буржуазии в качестве потенциально революционного класса стала особенно очевидной в период между 1868 и 1874 годами, кульминацией которого был хаос Первой Республики. В середине века рост населения, увеличивший спрос на землю, выталкивал неквалифицированных работников в города, где они вливались в толпы безработных, крайне чувствительных к росту цен на хлеб. Не менее отчаянным оставалось положение городского низшего среднего класса: учителей, чиновников и лавочников. Наихудшими, по-видимому, были условия, сложившиеся в каталонской текстильной промышленности – с ее полным набором ужасов зарождавшегося капитализма: длинный рабочий день, детский труд, скученность и низкая заработная плата. В 1860-х годах, в связи с Гражданской войной в США, прекращение поставок хлопка привело к росту безработицы. Одновременно закончился бум железнодорожного строительства, и благодаря сочетанию всех этих факторов городской рабочий класс оказался на грани отчаяния. В 1868 году это народное недовольство вошло в резонанс с движением среднего класса и военных, недовольных клерикальными и ультраконсервативными устремлениями монархии. В результате нескольких пронунсиамьенто, военных переворотов, совершенных либеральными армейскими офицерами, усугубленных городскими беспорядками, королеву Изабеллу II свергли с трона в сентябре 1868 года. При этом два движения, по сути, были антагонистичны друг другу. Либералы пришли в ужас, обнаружив, что их конституционалистское восстание пробудило революционные настроения в массах. Ситуация еще сильнее обострилась, когда вспыхнуло восстание в самой богатой из сохранившихся колоний Испании, на Кубе. Избранный вместо Изабеллы II монарх Амадей Савойский, не понимая, что делать, отрекся от престола в 1873 году. В образовавшемся после ряда восстаний рабочего класса вакууме была установлена Первая республика – недопустимая угроза установившемуся порядку. В декабре 1874 года армия расправилась с ней.

Во многих отношениях 1873–1874 годы стали для Испании тем же, чем 1848–1849 годы для других частей Европы. Набравшись было смелости бросить вызов старому порядку, буржуазия испугалась призрака пролетарских беспорядков – и отказалась от своих реформаторских устремлений. Когда армия восстановила монархию, призвав Альфонсо XII, реформы были обменяны на социальный мир. Последующее соотношение сил между земельной олигархией, городской буржуазией и прочим населением замечательно отразилось в политической системе монархической реставрации 1876 года. Две политические партии, Консервативная и Либеральная, представляли интересы двух частей земельной олигархии – соответственно виноделов и владельцев оливковых рощ юга и производителей пшеницы центра. Отличия между ними сводились к минимуму. Обе были монархистскими, линия различия проходила в отношении не к социальным вопросам, а к проблеме свободной торговли и, в гораздо меньшей степени, к религии. Промышленная буржуазия севера в этой системе оказалась едва представлена, но до поры до времени была удовлетворена самой возможностью сосредоточиться на экономической экспансии в атмосфере стабильности. Каталонские текстильные предприниматели, скорее, поддерживали либералов – в силу общей заинтересованности в ограничительных тарифах; тогда как баскские экспортеры железной руды склонялись к поддержке консервативных сторонников свободной торговли. Ситуация стала меняться в двадцатом веке, когда обеим силам удалось организовать свои собственные партии.

За рамками двух крупных олигархических партий найти законное выражение каким-либо политическим устремлениям было практически невозможно. Либеральные и консервативные правительства сменяли друг друга словно на автомате. Если результаты не фальсифицировались в Министерстве внутренних дел, их «рисовали» на местном уровне. Система фальсификации выборов опиралась на социальную власть местных городских боссов, или касиков (южноамериканское индейское слово, означающее «вождь»). В северных районах мелкого землевладения касик обычно был ростовщиком, одним из крупных землевладельцев, юристом или даже священником, которому мелкие фермы выплачивали ипотечные кредиты. В районах крупных латифундистских имений, Новой Кастилии, Эстремадуре или Андалусии, касик был землевладельцем или его агентом, определявшим, кто получит работу и, следовательно, не будет голодать. Система касикизма давала гарантию, что узкие интересы, представленные в системе, никогда не будут подвергаться серьезной угрозе.

Порой чрезмерно усердные чиновники на местном уровне обеспечивали большинство, превышающее 100% электората. Ни у кого не вызывало удивления, что результаты публиковались до проведения выборов. С каждым новым десятилетием, однако, осуществлять фальсификации привычными методами становилась все труднее, и, если необходимое количество голосов крестьян не удавалось собрать, касики, по имеющимся свидетельствам, попросту регистрировали в качестве избирателей умерших, внося в списки имена, взятые с могил на местном кладбище. В результате политика превратилась в менуэт, исполняемый небольшим привилегированным меньшинством. Характер политики в период касикизма можно проиллюстрировать знаменитой историей о касике Мотриля в провинции Гранада. Когда из столицы провинции прибыла карета с результатами выборов, бумаги доставили в местное казино (частный клуб). Там, пролистывая документы, касик произнес в сторону ожидающих зевак буквально следующее: «Мы, либералы, были убеждены, что победим на этих выборах. Однако воля Божья распорядилась иначе». Длительная пауза. «Похоже, что на этот раз победили мы, консерваторы». Исключенным из организованной политики голодным массам оставался лишь выбор между апатией и насилием. Неизбежные вспышки протеста непредставленного большинства гасились силами правопорядка, Гражданской гвардией и – в моменты наивысшего напряжения – армией.

Однако вызовы системе нарастали, они были связаны с мучительно медленным, но неостановимым прогрессом индустриализации и с присущей