Всё, что происходило после, напоминало странный, монотонный сон. Я ходил по лестницам, таскал коробки с украшениями из запасников, расставлял вдоль стен тыквы с мерцающими внутри голубоватыми огоньками — не свечами, а застывшими шариками холодного пламени. Воздух постепенно пропитывался запахом специй, сушёных ягод и старого дерева. Я действовал механически, погружённый в свои мрачные планы, а праздничная суета вокруг казалась нелепым карнавалом на краю пропасти.

Именно в этот момент ко мне подошла она. Я не сразу даже понял, кто это.

— Держи, Роберт. Её нужно повесить на центральную люстру.

Голос был тихим, почти застенчивым. Я обернулся и увидел розовые волосы, собранные в два небрежных пучка, и большие, чуть раскосые зелёные глаза, смотревшие на меня с робкой решимостью. Графиня Изабелла фон Шарлаттен. Моя фанатка из клуба, та самая, что когда-то восторженно смотрела на меня на вечеринке клуба, а потом стёрлась из памяти под грузом более острых проблем — Ланы, исчезновений, войн.

В её вытянутых руках была летучая мышь. Большая, бархатная, цвета ночного неба, с блестящими бусинами-глазами. Она была игрушечной, но магия оживляла её: при малейшем движении воздуха её перепончатые крылья мелко и жутковато подрагивали, а крошечный магический кристалл, вшитый в брюшко, излучал слабые, пульсирующие всполохи.

— Да, спасибо, — пробормотал я, отрываясь от своих мыслей, и взял игрушку.

В тот момент, когда я взял её, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Её рука была удивительно тёплой, почти горячей на фоне общего осеннего холода в зале. Изабелла вздрогнула, будто от лёгкого удара током, и мгновенно отдернула ладонь, спрятав её за спину. По её щекам, под легчайшим слоем пудры, разлился яркий, чистый румянец, доходящий до самых мочек ушей. Она опустила взгляд, уставившись на собственные ботинки, и её ресницы, нежно-пепельного цвета, задрожали.

— Не за что, — выдохнула она так тихо, что слова почти потерялись в общем гомоне зала. Она простояла так ещё секунду, словно парализованная внезапной неловкостью, затем резко кивнула и почти побежала прочь, смешавшись с группой девушек, развешивавших паутину из серебристых нитей.

Я остался стоять с бархатной мышью в руках, чувствуя на пальцах остаточное, призрачное тепло её прикосновения. Это был крошечный, нелепый эпизод в море хаоса — но почему-то именно он на секунду вернул меня в реальность, напомнив, что вокруг, помимо интриг и угроз, всё ещё существуют простые, человеческие и такие хрупкие вещи. Я вздохнул, взглянул на высокую, сложную люстру и пошёл искать лестницу.

Весь день шёл своим чередом, монотонно и утомительно. Пока я натягивал гирлянды из сушёных стручков призрачного перца, личный коммуникатор в кармане брюк тихо завибрировал. Достал, глянул одним глазом. Неизвестный номер. Но сообщение было подписано.

От: Марии — твое будущей жены.

Я дам тебе время. Залечить свое сердце. Потом приходи.

А под текстом — вложение. Я машинально ткнул в него. На экране всплыла фотография. Кадр был снят со спины, в большом зеркале, судя по всему, в будуаре. Девушка стояла вполоборота, через плечо. Длинные алые волосы ниспадали на обнажённую, идеальную спину, тонкую талию. И ниже… Ниже были только алые кружевные трусики, обтягивавшие округлую, безупречную форму. Шёлк и кожа. Вызов, отправленный в холодном, расчётливом смс.

Внизу живота что-то дёрнулось, резко и непроизвольно. Кровь ударила в виски, а потом прилила куда ниже, заставив ткань брюк внезапно стать тесной. По телу пробежала волна жара, краткая, но невероятно интенсивная.

«Вот же сучка, — пронеслось в голове, гневное и оскорблённое. — Хватит играться со мной. Хватит дёргать за эти нитки».

Но глаза, предав разум, не отрывались от экрана. Они скользили по линии изгиба, ловили игру света на шёлке, цеплялись за каждую деталь этого откровенного, высокомерного послания. Она знала, что делает. Чёрт возьми, она всегда знала.

— Роберт, мне нужна твоя помощь.

Голос, тихий и писклявый, прозвучал прямо у плеча. Я вздрогнул так, будто меня хлестанули по спине, и чуть не выронил коммуникатор. Сердце бешено колотилось, смешивая гнев, возбуждение и испуг. На экране ещё пылало то проклятое изображение. Я судорожно нажал на кнопку блокировки, пряча его, будто улику, и обернулся.

Изабелла. Она стояла, теребя край своего свитера, её зелёные глаза были полны беспокойства — не из-за того, что подглядела, а просто потому, что отвлекла.

— Ах, да. Идём, — выдохнул я, голос звучал хрипло. Я сунул коммуникатор глубоко в карман, словно пытаясь засунуть туда и вспыхнувшую там реакцию тела, и навалившийся на плечи гнёт её игры.

Мы пошли в подсобку, где стояли коробки с тыквами. Последующие полчаса прошли в молчаливой, почти медитативной работе. Я таскал тяжёлые, прохладные тыквы, расставлял их по углам уютной комнаты, которую отвели под «чайную у котла». Изабелла указывала, куда ставить, её голос был тише шепота. Десять тыкв. Двадцать. Тридцать. Физическая усталость постепенно вытесняла жар в жилах, оставляя после себя лишь приятную тяжесть в мышцах и лёгкую испарину на спине.

Когда последняя тыква заняла своё место у камина, комната преобразилась. Тёплый свет, тыквы с голубоватым свечением, гирлянды. И кромешная тишина. Мы остались вдвоём. Я с облегчением плюхнулся на деревянную лавку у стены, слыша, как моё дыхание немного учащённое.

— Фух. Ну и денёк. Какая же академия огромная, — пробормотал я, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

Изабелла стояла посередине комнаты, оглядывая нашу работу. Она кивнула, её розовые хвостики колыхнулись.

— Да, — тихо согласилась она. — Надо ещё многое украсить.

Она говорила о гирляндах, о паутине, о летучих мышах. Но в тишине комнаты, пахнущей деревом и специями, эти слова повисли в воздухе чём-то большим. Как будто она говорила не только о празднике. Как будто и нам с ней, в этой внезапной, хрупкой тишине, тоже нужно было что-то «украсить» — найти слова, или просто молча посидеть, отдышаться от долгого, сложного дня.

Тишина в комнате стала густой, уютной и слегка напряженной. Я оглядел нашу работу — тыквы, гирлянды, — и спросил скорее для проформы:

— Мы тут хоть закончили?

— Да, — кивнула Изабелла, но не сделала движения, чтобы уйти. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и её зелёные глаза смотрели куда-то в сторону камина. — Но… может, останемся тут? Немного. Просто… посидим.

В её голосе была такая наивная, детская неуверенность, что я не смог отказать. К тому же, мысль ещё на несколько минут отдалиться