Он замирает. Я буквально чувствую как каждая мышца под его экипировкой напрягается. Это можно сравнивать с дикой кошкой, что замерла и прислушивается, где зашуршало травоядное. Так и он. Медленно оборачивается и не издавая лишних звуков, крадется к углу котельной.

Из-за груды ржавых конструкций показалась фигура. Молодой парень в замасленной спецовке, лицо его было бледным от ужаса. Он пытался спрятаться, прижавшись к стене, но его предательски трясущиеся руки выдавали его с головой.

Коул не спешил. Он приближался к нему мерными, почти ленивыми шагами, наслаждаясь моментом. Охотник, знающий, что добыча уже в ловушке.

— Нет… пожалуйста… — донесся до меня сдавленный, полный отчаяния шёпот.

Коул что-то сказал ему в ответ. Тихим, спокойным голосом, каким говорят с детьми или с животными. Я не разобрал слов, но по тому, как парень затрясся сильнее, понял — это не были слова утешения.

Парень резко дёрнулся, попытался бежать. Это была ошибка.

Коул среагировал мгновенно. Не выстрел. В его руке, словно из ниоткуда, появился нож. Короткий, яростный взмах — и парень рухнул на колени, издав странный, захлёбывающийся звук. Потом безвольно повалился набок.

Я не отводил взгляд. Я был его глазами. И в этот момент я снова почувствовал тошнотворный привкус собственного бессилия. Я наблюдал. Я позволял. Я был соучастником.

— Керт, ты че, уснул? — голос Коула в наушнике вернул меня в настоящее. Мы всё так же были на заброшенном заводе, пахло смертью и ржавчиной.

— Нет. На связи.

— Отлично. Пора уходить, зачистка окончена. Пиздуй на точку сбора, братан.

Я оторвался от колонны, чувствуя, как затекли ноги. Спускаясь по проржавевшей лестнице, я снова увидел того молодого солдата из Афганистана. Его лицо слилось с лицом того парня, которого Коул зарезал здесь, минут двадцать назад. Оба — жертвы. И я в обеих ситуациях был всего лишь пассивным наблюдателем. Сначала из-за страха. Теперь — из-за долга.

Долг. Какое удобное слово. Оно оправдывает всё. Оно позволяет закрывать глаза на то, что твой спаситель медленно, но верно превращается в чудовище. Потому что предать его — значит предать того сержанта, который вытащил тебя из-под огня. Значит признать, что твоё спасение было оплачено чужими жизнями. И их счёт с каждым днём только растёт.

Мы шли к вертолёту. Коул шёл впереди, его поза была расслабленной, почти небрежной. Он что-то насвистывал, какую-то похабную песню. Я шёл сзади, глядя ему в спину. В ней не было и намёка на тяжесть того, что только что произошло. Для него это был просто рабочий день.

«Скольким девушкам... я позволю пройти через ад?»

Мысль пронеслась с новой силой. Маргарита была не первой. Она была просто самой... яркой. Самой долгой. И её судьба легла на мою совесть самым тяжёлым грузом. Я видел, как она менялась. Как гас её взгляд. Как она училась бояться. И я ничего не сделал. Потому что долг. Потому что братство. Потому что та самая, искривлённая, сука, благодарность. Я знал, знал ее судьбу! И в итоге...

Коул обернулся, поймав мой взгляд. Его глаза, голубые и ясные, смотрели на меня с лёгкой усмешкой.

— Что, Док? Опять в себе копаешься? — он хлопнул меня по плечу. Тяжело. По-дружески. — Расслабься. Всё прошло как по маслу. Никаких потерь.

«Никаких потерь». Для него те люди не были потерей. Они были «объектом». Мусором, который убрали.

— Да, — коротко ответил я, отводя взгляд. — Всё прошло отлично.

Я сел в вертолёт, пристегнулся. Коул устроился напротив, достал флягу, отпил и протянул мне. Я взял. Алкоголь обжёг горло, но не смог прогнать вкус пепла.

Я смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни города. Каждый огонёк — чья-то жизнь, чей-то дом. А я летел назад, в ад, который сам же и помогал строить.

Я — не правая рука. Я — сообщник. Каждый мой выстрел, каждое молчаливое согласие — это кирпич в стене его безумия. Самый страшный вопрос даже не в том, скольким я позволю пройти через ад. А в том, когда признаю, что сам давно в аду. И что мой долг — не спасать того, кто когда-то спас меня, а остановить монстра, в которого он превратился.

Но не сегодня.

Сегодня я снова промолчу.

Потому что долг — это проклятие, которое сильнее страха. Сильнее совести.

Сильнее самой смерти.

ГЛАВА 8. ЗВОНОК, ИЗМЕНИВШИЙ ВСЕ

Джессика

«Мы стояли у перекрёстка, и между нами снова выросла невидимая стена»

— Джессика Майер.

Даллас явно на нас обиделся. С начала сентября солнце уже сдулось, будто его и не было. Вместо него — бесконечная хмарь, дождь и серое небо, нависшее стальным колпаком. Сегодня, слава богу, хоть немного отпустило. Парк в такую рань почти пустой — только я, пара фанатиков с собаками и стайка воробьёв, дерущихся за крошку.

Мои кроссовки отбивают чёткий ритм по асфальту, а прохладный воздух обжигает лёгкие — то самое чувство, ради которого стоит тащить себя с кровати в семь утра. Рыжий конский хвост хлещет по спине. Бег — моя личная медитация. Единственное время, когда в голове нет места тактикам, конспектам и вечному внутреннему занудству капитана.

В наушниках обычно у меня играет что-то бодрое и безмозглое, чтобы не отвлекало. Но сегодня...

«...Я не мог больше себя сдерживать. Меня пьянило в ней всё — запах кожи, изгиб талии, этот чёртов смех, то, как непослушные пряди падают на глаза... Я должен был заставить её полюбить меня.»

Грубый, низкий голос диктора вгрызается в мозг. И мурашки по коже — чёрт возьми, точно не от холода.

Дыхание ровное, стабильное, а вот мозг отключился напрочь. Просто бегу, и всё. Аудиокнига накручивает обороты, подбираясь к той самой сцене, и я полностью ушла в неё. Так что столкновение плечом к плечу вышибло меня из колеи по-настоящему.

— Чёрт возьми! — уже собралась разразиться тирадой, отскакиваясь на метр, но тут же заткнулась.

Передо мной была Кейт.

— Блядь, Кейт, прости! — ринулась к ней, она оперлась ладонью о землю, а я помогла ей подняться. На ней был такой же спортивный костюм и кроссовки. Видимо, тоже решила размяться.

Она одарила меня усталой улыбкой, отряхнулась и покачала головой.

— Всё в порядке, Джесс. Ничего страшного.

Мы стояли секунду в неловком молчании. Я вытащила наушники.

— Не думала, что встречу тут кого-то из команды, — проговорила я, всё ещё пытаясь отойти от шока и остатков того голоса в ушах.

— Я тоже, —