Без всякого сомнения, в случае со среднеазиатским направлением геополитические задачи имели несомненный приоритет перед экономической целесообразностью и финансовыми затратами. Очевидно, что чем ближе российские владения будут находиться к территории Индии, тем вероятнее, что такое выгодное стратегическое местоположение может быть однажды востребовано в случае возникновения такой необходимости. Поэтому, если даже в тогдашнем российском руководстве и были те, кто хотел избежать возможных рисков, лишних затрат и сосредоточиться на экономической составляющей той же колониальной политики, они были в явном меньшинстве.
Поэтому Россия последовательно продвигалась в сторону Средней Азии. В 1853 году вернувшийся на позицию оренбургского губернатора Перовский занял кокандскую крепость Ак-Мечеть на Сыр-Дарье, в 1854 году был основан город Верный. В этот период времени, с 1853 года, началась очередная русско-турецкая война, которая в 1854 году переросла в войну Российской империи с международной коалицией, возглавляемой Великобританией и Францией. Впоследствии эта война стала называться Крымской. Собственно, именно поражение России в этой войне и придало новый импульс её политике в Средней Азии.
Показательно, что в ходе самой войны и сразу после неё целый ряд российских высокопоставленных военных предлагали проекты организации похода в Индию. Бывший посланник в Иране, затем омский губернатор генерал Дюгамель, военный разведчик и путешественник Чихачев, генералы Хрулев, Бларамберг, князь Барятинский, Ливен предлагали разной степени проработанности записки и меморандумы по этому поводу[418]. Однако все эти планы были сочтены мало реализуемыми.
В 1857 году своего рода итоги дискуссии подвёл военный министр Н. Сухозанет. Он написал записку Александру II, где указывал, что «опасения, внушённые всё возрастающим могуществом Великобритании в Средней Азии были выражены с давнего времени и подали повод к множеству проектов, подданных как русскими, так и иностранцами, сущность которых состоит в том, что это могущество может быть легко ниспровергнуто походом русской армии или корпуса в Индию. По отзыву многих путешественников, одно появление русского штыка на берегах Инда или даже в Герате должно произвести общее восстание в населении индо-британских владений, ненавидящем своих притеснителей, и разрушить шаткое здание лондонской политики. Но, по убеждению многих, отзывы эти весьма поверхностны, преувеличены, односторонни или пристрастны»[419]. Очевидно, что при всей привлекательности идеи нанести ущерб британцам в Индии после поражения в Крымской войне она была слишком рискованной с точки зрения общегосударственных интересов Российской империи.
Тем не менее осторожность в оценке ситуации некоторых российских политиков не отменяла самой идеи дальнейшего российского продвижения в Среднюю Азию, возможно, что в будущем и с прицелом на Индию. Понятно, что военные всё равно не могли не рассматривать ситуацию с точки зрения занятия более выгодной стратегической позиции по отношению к главному противнику России — Великобритании. Они это делали на тот случай, если когда-нибудь будет поставлена задача нанести ему урон в самом уязвимом месте.
Но в то же самое время для российской экономики Средняя Азия в частности и азиатские рынки в целом приобретали всё большее значение. Весьма характерно, что российский интерес к азиатским рынкам был напрямую связан с экономическим подъёмом в той же Великобритании, который впоследствии назовут промышленной революцией. В первой половине XIX века в её экономической жизни произошли весьма значительные перемены, в результате которых она стала ведущей экономикой мира.
При этом важно, что указанные перемены произошли не только вследствие роста технологических изобретений, которые изменили характер экономики. Одним из ключевых преимуществ Великобритании стали её институты. По мнению Джоэля Мокира, «социальный и экономический прогресс обеспечивал экономический рост посредством двойной концепции накопления полезных знаний и рациональной реформы институтов»[420]. Среди таких институтов ключевое значение имели те, которые обеспечивали самоуправление, гарантию прав собственности и выполнение контрактов. «Повседневное управление в Великобритании в 1700 году представляло собой децентрализованный процесс, главным образом осуществлявшийся такими местными должностными лицами, как неоплачиваемые мировые судьи»[421]. Децентрализация управления была важной особенностью Великобритании.
Но здесь важно, что такая децентрализация не вела к управленческому хаосу, что было типично для децентрализованных политических систем, вроде той же Польши XVIII века. И в данном случае юридические институты играли большую роль. «Люди испытывали всё меньше опасений в отношении трансакций с малознакомыми людьми, имея достаточно гарантий того, что сделка осуществится, поскольку обе стороны осознавали, что будут наказаны в случае невыполнения своих обязательств»[422]. Аналогичным образом, как и трансакции, юридическая система регулировала и общественно-политические отношения. С одной стороны, это исключало появление деспотизма со стороны государства. С другой — обеспечивало стабильность отношений в системе в целом. Всё вместе это вело к экономическому росту.
В результате британская система приобрела высокую степень конкурентоспособности. Собственно, именно это обстоятельство стало причиной популярности идеи о свободной торговле. «Считалось, что свободная торговля между народами, неконтролируемые и неограниченные рынки труда, отмена монополий и так называемых различных свобод (в реальности представлявших собой специальные привилегии), свободный рынок зерна, а также другие реформы представляют собой ключ к экономическому процветанию»[423]. Естественно, что при свободной торговле более конкурентоспособная страна получает преимущества перед менее конкурентоспособной. В этой связи показательно мнение венгерского автора Оскара Яси, который изучая таможенный союз Австро-Венгерской империи накануне Первой мировой войны, пришёл к выводу, что «сохранение принципов свободной торговли входит исключительно в сферу интересов наций, которые достигли высокого уровня экономического развития и нуждаются в обмене товаров»[424]. С учётом экономического роста Великобритании в первой половине XIX века вполне логично было появление концепции свободной торговли.
Промышленная революция в Великобритании и связанные с ней перемены привели к изменению конъюнктуры в мире, что в том числе оказало влияние на характер производства и структуру спроса. Для экономики России данные перемены оказались весьма болезненными. Россия стала терять свои традиционные ниши на рынке. Например, «уже к началу XIX столетия новые технологии позволили настолько повысить производительность металлургии в Англии, что производить железо там стало выгоднее, чем импортировать из России — несмотря на дешевизну подневольного труда»[425]. Заметим, что в XVIII веке Россия была одним из главных поставщиков чугуна и железа на европейские рынки.
Её преимущество в то время было связано с использованием бесплатной рабочей силы на уральских заводах. В основном её составляли приписанные к заводам крепостные крестьяне. Это обстоятельство позволяло обеспечивать высокую конкурентоспособность российского железа, даже несмотря на трудности его транспортировки по внутренним российским путям до морских портов. «Несмотря на дороговизну сухопутного фрахта от Урала, железо в России обходилось настолько дёшево, что
