которую библейские авторы связывали с так называемым исходом евреев из Египта. «Осязаемая тьма», «густая тьма», в которой «не видели друг друга и никто не вставал с места своего три дня»[52], — подобная картина, рисуемая библейским автором, не могла быть вызвана солнечным затмением, зато она живо напоминает описание очевидцем намного более слабого извержения Везувия, погубившего в августе 79 г. н. э. близлежащие Геркуланум, Помпеи и Стабии. Очевидец — Плиний Младший, известный писатель и политический деятель императорского Рима, друг знаменитого историка Тацита. Семнадцатилетним юношей он пережил катастрофу, находясь километрах в тридцати от вулкана, в небольшом городке Мизен, расположенном на мысу близ Неаполя. В зрелые годы он по просьбе Тацита в письме к нему описал свои впечатления. Сначала, по его словам, над Везувием нависла огромная чёрная туча, прорезаемая гигантскими зигзагами и лентами пламени. Опустившись на землю, она окутала море и скрыла от глаз перепуганных жителей Мизена соседний остров Капри и сам мизенский мыс. Людей, пытавшихся покинуть сотрясаемый подземными толчками город, настигал густой мрак, разливавшийся по земле подобно потоку. «Наступила темнота, не такая, как в безлунную или облачную ночь, а какая бывает в закрытом помещении, когда огни потушены... Пепел сыпался частым, тяжелым дождем. Мы все время вставали и стряхивали его, иначе нас засыпало бы и раздавило под его тяжестью». Когда мрак начал понемногу рассеиваться, «превращаясь как бы в дым и туман», «все предстало изменившимся глазам ещё трепетавших людей. Все было засыпано, словно снегом, глубоким пеплом»[53]. И от этой огромной массы пепла, покрывшего в Помпеях слой обрушившихся на город пемзовых камней двухметровой пеленой, на дне Неаполитанского залива нет и следа; в Мизене же пепел не обнаружен не только на морском дне, но и в земле. Значит, пепельный ураган, вызванный извержением на Фере, был неизмеримо грандиозней даже на расстоянии сотен километров от вулкана.

Дион Кассий, пользовавшийся источниками, современными извержению Везувия, сообщает, что тучи смешанного с пылью пепла носились в Риме, застилая солнце, и достигли берегов Африки[54]. Можно себе представить, какими для Египта были последствия катастрофы на Фере! Впрочем, коснулись они, скорее всего, только дельты Нила. К тому же пепельный дождь хотя был и устрашающим, но отнюдь не гибельным. Даже Крит, лежащий гораздо ближе к вулкану, чем Египет, пострадал в основном от землетрясений и пожаров, вызванных долетавшими с Феры раскаленными камнями. Похоже, что лишь на северном берегу, в Амниссе, здания были не только разрушены подземными толчками, но и раздавлены тяжестью навалившихся на них пемзовых камней и пепла[55].

Именно после этого последнего разрушения происходит на Крите смена населения. Данные археологических исследований на островах Эгейского моря свидетельствуют, что XVI–XV вв. были временем активизации ахейских племен Балканского полуострова. Они постепенно распространяют своё влияние — сначала на северную часть Кикладских островов, независимых от Крита, затем начиная с XV в. — до самого Кипра; центры ахейской культуры обнаружены на Делосе, Кеосе, Паросе, Наксосе, Мелосе, а обилие микенской керамики и её имитации характерно для всех центров Кипра[56].

Бедствие, обрушившееся на Крит, несомненно, благоприятствовало проникновению туда ахейцев, поскольку ослабило население острова, сделав его неспособным к активному сопротивлению.

Уничтожение критской державы с её могущественным флотом образовало вакуум, который вскоре заполнили обитатели юга Балканского полуострова ахейцы, значительно менее пострадавшие от бедствия. Они переправились на Крит и заняли его разрушенные и опустевшие города и дворцы. Об изменении состава населения на Крите мы знаем из предания, которое записано Геродотом со слов пресиев, считавших себя потомками первых обитателей острова и бывших свидетелями переселения новых народов, главным образом эллинских (VII, 173). Геродот также сообщает, что Крит дважды опустошался катастрофами и долгое время оставался безлюдным (VII, 171).

Эти свидетельства в полной мере подтверждены археологией. Дворцовые комплексы Феста и Маллии превратились в сельские поселения. Обширные залы кносского дворца с помощью внутренних перегородок были превращены в небольшие комнаты, а двери замурованы. Мастера керамики, подражавшие так называемому дворцовому стилю, не смогли достичь его совершенства. На смену линейному письму А, которым пользовались минойцы, пришло линейное письмо В, передавшее древнейший диалект греческого ахейского языка. Изменился погребальный обряд: вместо захоронений в глиняных саркофагах появились скальные гробницы[57].

Те же культурно-этнические перемены, судя по историческим преданиям, коснулись и другого острова Эгеиды — Родоса. Диодор Сицилийский[58], пользовавшийся родосской легендарной традицией, сообщает о трех периодах в истории острова. До первого катастрофического наводнения Родос был заселен «детьми моря» тельхинами, прославившимися многими полезными изобретениями, ревностным почитанием статуй богов и умением предугадывать природные бедствия. Предвидя грозное бедствие, тельхины заблаговременно покинули остров и поселились в Малой Азии. Остальное население погибло, ибо Родос был полностью покрыт водой. Когда вода отступила, обнажились горы, а низменная часть острова превратилась в сплошное болото. Тем временем Гелиос, совершавший по небу свой каждодневный путь, направил на Родос свой пылающий взгляд. Болото высохло, и возродилась жизнь. Наряду о птицами и животными появились семеро юношей и их сестра Электриона. Это были Гелиады, «дети солнца», второе, «послепотопное» население Родоса. С них на острове началось почитание отца всего живого Гелиоса. «Дети солнца», согласно Диодору, превзошли «детей моря» в познании тайн природы — они постигли звездное небо, а кроме того, разделили сутки на часы, усовершенствовали мореплавание, открыли письменность. Всему этому в отличие от тельхинов, скрывавших свои знания, Гелиады научили людей. Но и эта культура была уничтожена гигантским наводнением, случившимся после непрерывных дождей. И вновь пришлось начинать все сначала. Греки даже забыли, что при «детях солнца» владели письмом, и были уверены, что грамотой они обязаны финикийцу Кадму.

Таким образом, представление современной науки о культурных переменах в Эгеиде в целом совпадает с картиной, рисуемой мифами в их обработке авторами эллинистической эпохи. Некоторые удивительные совпадения археологических данных с мифом свидетельствуют о том, что в античности знали о крито-микенской культуре больше, чем это принято думать. Например, постоянные «морские» мотивы, характерные для росписей сосудов минойской эпохи, отражающие роль моря в жизни обитателей доахейского Крита, могут служить иллюстрацией к рассказу о «детях моря», а отмеченная Диодором письменность «детей солнца», впоследствии забытая греками, предвосхищает открытие документов линейного письма в Кноссе, Пилосе, Микенах.

Разумеется, античным авторам, пользовавшимся мифами как историческим источником, эпоха, предшествующая времени овладения финикийским алфавитным письмом, представлялась лишь в общих чертах. Только благодаря подвижникам археологии — а к их числу с полным основанием можно отнести и Спиридона Маринатоса — древнейшая история эгейского мира предстала в тон вещественности и полноте, о какой не смели и