И дело здесь даже не в том, что ранее в истории России чингизиды весьма активно включались в состав высшего класса империи. Однако это происходило примерно до XVII века. Позже подобная практика также была широко распространена в отношении местной аристократии на многих присоединённых к России территориях. Например, прибалтийского дворянства, грузинской аристократии и некоторой части элиты других кавказских народов. Для такого монархического государства, как Российская империя, было естественным опираться на аристократические круги при присоединении той или иной территории.
Но в XVIII и XIX веках мусульмане в целом и кочевники в частности уже не могли рассчитывать на это автоматически. В случае с казахской традиционной аристократией вопрос заключался в том, что в среднесрочной перспективе российские власти сознательно отказывались от признания самого существования традиционной казахской аристократии как отдельного сословия. Характерно, что обычные волостные султаны получали один из самых нижних классов в российской бюрократии. Те же, кто не занимал такой должности, вообще оставались без какого-либо позиционирования в обществе. В условиях Российской империи с её системой сословий это означало серьёзную потерю в статусе.
Конечно, казахская чингизидская (белокостная) аристократия слабо контролировала казахские племена. К тому же она была довольно многочисленной, что создавало проблемы с её материальным обеспечением. В отличие от аристократии земледельческих районов, например, в Прибалтике и Грузии, у кочевой знати не было земельной собственности, соответственно, не было экономической устойчивости. В те же времена, когда российское государство охотно принимало в состав собственной аристократии выходцев из чингизидских государств — улуса Джучи, Ногайской Орды, оно нуждалось в них, как в профессиональной военной силе, способной вести военные действия на степных территориях.
К началу XIX века в этом уже не было необходимости. Кроме того, к этому периоду кочевые народы с европейской точки зрения относились к разряду отсталых, и это имело отношение к их элите. Андреас Капеллер писал по этому поводу, что «рецепция идеи прогресса и европейской mission civilisatrice увеличили разрыв между оседлыми русскими христианами и (кочевым) нерусским населением степей и лесов. Аристократия кочевников уже не рассматривалась как равноправный партнёр»[349].
То есть с позиции империи казахские чингизиды уже не соответствовали статусу привилегированного дворянского сословия. Поэтому для России не было никакого смысла включать в его состав всех представителей казахской аристократии, тем более как отдельной самостоятельной группы. С имперской точки зрения, если уж соглашаться с этим, то только на индивидуальных основаниях и только в обмен на службу в рядах бюрократического аппарата управления. Это вполне соответствовало логике централизованной бюрократической империи.
В этой связи весьма характерен параграф 50 Устава, где указывалось, что «все вообще киргизские старейшины, будучи избраны к отправлению должностей и утверждены в их звании, без воли высшего правительства и без сдачи преемникам не слагают с себя произвольно ни прав, ни обязанностей. Они суть местные чиновники, для управления народом поставленные»[350]. По мнению Казбека Жиренчина «реформа 1822 года привела к резкому ослаблению позиций султанского сословия казахского общества и усилению положения биев и старшин. Как султаны, так и бии и старшины превратились в бюрократическую касту чиновников колониальной администрации, не в полной мере эффективной, но всё же позволяющей проводить с её помощью колониальную политику»[351]. Очевидно, что именно бюрократизация управления была главной идеей реформ Сперанского. Хотя с точки зрения преимуществ, которые получили представители разных групп казахской элиты, ситуация не настолько однозначная.
Несомненно, что с помощью Устава российские власти хотели противопоставить две главные группы казахской элиты. Поэтому власть в округах предоставили султанам-чингизидам, подкрепив её вооружённой стражей в лице российских казаков. Естественно, что это ослабляло позиции родоплеменной элиты, которой с бюрократической точки зрения оставались только позиции старшин в аулах. Тем более что небольшие по своей сути аулы (50–70 юрт) не могли представлять более крупные родовые группы. Соответственно, заметно ослаблялось положение наиболее авторитетных лиц из больших племенных объединений. Поэтому всё выглядело так, что как раз, напротив, с формальной точки зрения произошло усиление позиций султанской аристократии.
При этом российские власти стремились соблюсти паритет. Так, два казахских заседателя в приказах избирались старшинами. Вместе с русскими заседателями они вполне были способны помешать старшему султану полностью доминировать в возглавляемом им округе. «Коллегиальный порядок рассмотрения вопросов в приказе давал возможность царской администрации ограничивать власть старшего султана и проводить через него собственные решения»[352]. Причём представители российской власти оказывались в очень выгодной позиции между чингизидской аристократией в лице султанов и родоплеменной элитой в лице старшин. Обе стороны должны были апеллировать к представителям России в случае возникновения между ними противоречий. И, наконец, российские представители могли отстранить султана от должности. Естественно, что такая форма организации власти была более выгодна для России, чем существование ханства с более сильной, а значит, менее зависимой от внешнего влияния властью хана и близкой к нему аристократии.
Хотя на первый взгляд ситуация казалась весьма выгодной для казахской аристократии, которая получила власть в округах от имени Российской империи, всё же реформа 1822 года создавала условия для ослабления в дальнейшем её положения в казахском обществе. Во-первых, султаны, причём далеко не все, стали частью российской бюрократии. Если раньше они фактически были посредниками между казахским обществом и Россией, то теперь они стали непосредственными представителями российских властей. Во-вторых, с созданием округов именно здесь стали происходить судебные разбирательства. И даже в том случае, если они проводились по прежним обычаям, всё равно это означало, что местная судебная функция оказывается под российской юрисдикцией. Соответственно, казахская аристократия теряла важную функцию осуществления своего влияния в степи. К примеру, судебные разбирательства в значительной степени были связаны с распределением пастбищ. В-третьих, аристократия теряла политическую власть и связанные с нею материальные преимущества. Даже если речь не шла о систематических налогах, вроде зякета, всё равно аристократия могла рассчитывать на различные формы поддержки со стороны общества (согым).
В целом большая часть чингизидской (белокостной) аристократии по итогам реформы 1822 года теряла своё ранее привилегированное положение и со временем переходила в разряд обычных кочевников. Ермухан Бекмаханов писал в связи с этим, что «на основе устава 1822 года и в результате политического преобразования Младшего жуза, за исключением султанов-правителей и старших султанов (ага-султанов), перешедших на царскую службу и получивших от правительства потомственное звание дворянства, остальная часть чингизидов потеряла свои привилегии. Потомки «белой кости» слились с
